Главная стр 1
скачать
Калашникова Е. А., преподаватель филологии ОГППК.

Петербург в поэзии русского зарубежья

Октябрьская революция и гражданская война разделили русскую литературу надвое: на советскую и зарубежную. Феномен русского зарубежья сложился как относительно самостоятельное политическое и культурное образование в I половине 20-х годов. Споры о литературе русского зарубежья, разгоревшиеся в эмиграции в 20-х годах, продолжаются и по сей день. Несколько проблем стоят долгие годы в центре дискуссий.

Завоевала ли право на всеобщее признание русская зарубежная литература XX века как единственная наследница традиций великой русской литературы XIX века? Одна или две русских литературы появились как итог Октябрьской литературы? Какая из этих – русская советская или эмигрантская – мощнее и сильнее, претендует на главенствующую роль?

По мнению Е. В. Витковского, вопрос о том, одна русская литература или две (т. е. внутри России и вне ее) вообще некорректен [1, с. 5]. Но мы не ставим своей задачей дать ответы на эти вопросы или же показать эмигрантскую литературу во всем ее богатстве и самобытности. Наша задача – рассмотреть языковые возможности художественного представления концепта Петербург в произведениях поэтов русского зарубежья.

Хребет русского зарубежья составила российская интеллигенция. «Эмигрировал серебряный век. И, лишенный почвы, общественной среды, читателя, он продолжал излучать затухающее сияние едва ли не до начала войны» [2, с. 7]. Утрата России повлияла на их восприятие русской действительности. Вытекающим отсюда следствием является искажение темы Петербурга из-за чрезмерной идеологизации, непомерное развитие субъективно-оценочного подхода, свойственного, собственно говоря, и самой «петербургской» идеи русской истории.

Многие из них утратили все, ибо утратили город, в котором выросли, который глубоко любили, о котором Г. Иванов в конце жизни писал: «Петербург – наше все». Г. Иванов – «последний из петербургских поэтов, еще продолжающий гулять по этой становящейся все более и более неуютной и негостеприимной земле» - одно из основных имен петербургской темы русского зарубежья. Назовем и другие имена, определяющие развитие этой темы в литературе эмиграции, - И. Одоевцева, Г. Адамович, З. Гиппиус, В. Набоков и др.



1. Петербург – столица России, единственный город. Презумпция исключительности Петербурга, его особого места, его единственности в России, непохожести на все остальное, отмечаемые В. Н. Топоровым в связи с идеологической рознью вокруг Петербурга [3, с. 260 – 261], занимают в произведениях писателей-эмигрантов явную «петербурго-центричную» позицию. Анализ функционирования в поэтических текстах лексической экспликации концепта Петербург выявил, что основным семантическим компонентом здесь является восприятие Петербурга как далекой столицы России, символа великой империи.

Рождавшейся империи столица

Санкт-Петербург – Петрополь – Петроград –

Лишь при империи Ты мог родиться

И вместе с ней Ты встретил свой закат.

(В. Сумбатов)

У писателей-эмигрантов тезис о немыслимости понимания (да и существования) определенного периода русской истории, культуры и литературы без уяснения феномена Петербурга был абсолютизирован. Петербург – единственный город, их «все».

Всю ночь слова перебираю,

Найти ни слова не могу,

В изнеможеньи засыпаю

И вижу реку всю в снегу,

Весь город наш, навек единый,

Край неба бледно-райски синий,

И на деревьях райский иней…

(Г. Адамович)

2. Петербург – умирающий, мертвый город. В поэзии русского зарубежья прослеживается некий генезис петербургской мифологии, связанный с переименованием города.

Литература русского зарубежья за основу гибельности, конца города берет его переименование: переименованный город → преданный город → разоренный город → умирающий город → мертвый город.

За дряхлой Нарвой, верст за двести, В молитвах твоего литурга

Как окровавленный пират, Нет о твоем спасеньи просьб.

Все топчется на топком месте Ты мертв со смертью Петербурга, -

Кончающийся Петроград. Мечты о воскресеньи брось.
Кошмарный город – привиденье! Эпоха твоего парада –

Мятежный раб, живой мертвец! В сияньи праздничных дворцов.

Исполни предопределенье: Нет ничего для Петрограда:

Приемли страшный свой конец! О, город-склеп для мертвецов!

(Игорь Северянин)

3. Петербург – город, созданный Петром I. Миф «творения» Петербурга позже как бы был подхвачен мифом о самом демиурге. Сама потребность в мифологизации и то, как она осуществляется, свидетельствуют о присутствии здесь некоего высокого символического смысла, с самого начала связываемого с городом, с самим основанием его. Отсюда и необходимость в его возобновлении и актуализации в изменяющихся обстоятельствах (в данном случае Октябрьская революция и переименование города). Итак, Петербург – это город, созданный Петром.

Мчатся сани стрелой прямою,

А вкруг них снежинок игра,

Опушающих белой каймою

Темно-серый город Петра.

(Амари)


Интересно, что в поэзии русского зарубежья в мифе о демиурге появляется еще один персонаж – создатель, вернее, первый оформитель этого мифа в литературе – А. С. Пушкин.

Хлябь, хаос – царство Сатаны,

Губящего слепой стихией.

И вот дохнул он над Россией,

Восстал на Божий строй и лад –

И скрыл пучиной окаянной

Великий и священный град,

Петром и Пушкиным созданный.

(И. Бунин)



4. Петербург – холодный, голодный город. В климатическом аспекте природной сферы в поэзии эмиграции особо подчеркиваются явления специфические для Петербурга. Но как особенно значимый здесь выделяется холод Петербурга, холод не только на улице, но и в домах и в душе.

Что там было? Ширь закатов блеклых,

Золоченых шпилей легкий взлет,

Ледяные розаны на стеклах,

Лед на улицах и в душах лед. (Г. Адамович)

Здесь вновь имеет место характерная для Петербургского текста пороговая ситуация – переход от крайнего положения к жизни на краю, на пороге смерти, в безвыходных условиях и в то же время на пороге максимального прозрения, понимания. Понимания того, что этому холодному городу и людям, живущим в нем, связанным с этим городом, «дальше идти уже некуда», он обледенел, умер.



5. Петербург как город, организованное пространство. Экспликация этого компонента материально-культурной сферы в поэзии русского зарубежья – это своеобразный вклад писателей-эмигрантов в «Люблю»-фрагмент Петербургского текста. Основным семантическим компонентом становится экспликация значимых частей города, этот компонент предельно субъективируется, и выделяются части города, значимые не для самого города, а для человека.

Принесла случайная молва

Милые ненужные слова:

Летний сад, Фонтанка и Нева.

Вы слова залетные, куда?

(Раиса Блох)

6. Петербург – страшный город. С организацией пространства города, с соотношением размеров его частей и некоторыми особенностями других структур и связанными с ним явлениями, с ситуацией неопределенности, напряженного ожидания неизвестно чего связан мотив «петербургского» страха.

Речь идет не только о том чувстве страха, который вызывает зрелище человеческого страдания (страшная нищета, страшное горе), стихийных бедствий (страшное наводнение, страшная вьюга, страшная метель, страшный холод) или социальных катаклизмов (Созданье революционной воли - / Прекрасно-страшный Петербург! З. Гиппиус), с отсылкой к образу основателя Петербурга (Лик его ужасен,/Движенья быстры, он прекрасен,/Он весь как Божия гроза) и не о бескрылом страхе молитвы (Помоги, Господь, эту ночь прожить./Я за жизнь боюсь – за Твою рабу - /В Петербурге жить – словно спать в гробу), но о страхе как таковом, в его чистом виде, беспричинном, безобъектном, метафизическом. Первым, кто, ощутив этот страх, сумел художественно ярко описать его как одну из петербургских стихий был Достоевский (что, впрочем, не зачеркивает нескольких важных свидетельств из более раннего времени).

Чувство страха, хорошо знакомое Зинаиде Гиппиус, нарастало по мере приближения революции, и все отчетливее источником этого страха, его носителем становился Петербург. Когда «страшное» города и «страшное» истории (революция) сошлись в одном месте, «страшное» стало универсальным. Именно это универсальное «страшное» и увезли с собой писатели русского зарубежья.

Писатели русского зарубежья как наследники XIX века сохранили способность видеть кругом, благодаря которой образ Петербурга живет и находит в их произведениях своих поэтов. В их творчестве город призван венчать собою великую империю. Для них, оторванных от родины, от единственного в мире города все еще стоит ряд вопросов, поставленных Петербургом и его создателем. В чем заключается связь между Петербургом и Россией, какова будет судьба созданного, как будто наперекор стихиям, города, и всей старой России?

Но лишение Петербурга его векового имени ознаменовало начало новой эры в его развитии. Это переименование знаменовало собой бессилие города и всей империи. «Петербург перестал венчать своей гранитной диадемой «Великую Россию». Он стал «Красным Питером» [4, с. 175]. Петроград изменяет Медному Всаднику. Северную Пальмиру нельзя воскресить. И уже не городом торжествующего империализма, но городом всесокрушающей революции окажется он.

Красный Питер ждал своего поэта.



Литература:

  1. «Мы жили тогда на планете другой…»: Антология поэзии русского зарубежья. 1920 – 1990: в 4 кн. Кн. 1/Сост. Е. В. Витковский. – М.: Московский рабочий, 1995.

  2. Ковчег: Поэзия первой эмиграции/ Сост., автор предисл. и коммент. В. Крейд. – М.: Политиздат, 1991.

  3. Топоров В. Н. Миф. Ритуал. Символ. Образ: Исследования в области мифопоэтического: Избранное. – М.: Издательская группа «Прогресс» - «Культура», 1995.

  4. Анциферов Н. П. «Непостижимый город…» Душа Петербурга. Петербург Достоевского. Петербург Пушкина/Сост. М. Б. Вербловская. – СПБ.: Лениздат, 1991.


Концепт «Петербург» в произведениях Ивана Лукаша в контексте «петербургского мифа».

«Санкт-Петербург Сергея Горного не парящая столица двуглавых орлов, не мглистый и суровый город Империи, не странная столица Медного Всадника, Носа, Шинели, Невского Проспекта, Портрета, не Пальмира, сквозящая мертвым светом пророческих белых ночей, — а Питер недавний, обиходный, смутный и оттепельный, в живом роении улиц,» - писал Иван Лукаш в 1925 году о книге С. Горного «Санкт-Петербург (Видения).

  Для самого Лукаша-эмигранта творческим импульсом в изгнании являлись точки соприкосновения прошлого и современного. Поэтому природа его художественного мышления мифологизирована и текст ориентирован на поиски всесвязности исторических явлений.

Самой яркой чертой литературного творчества Лукаша стала ориентация на «петербургский миф», его судьбоносный характер в истории России. Санкт-петербургские миражи, тяжелейшая ностальгия по Петербургу: «Остался теперь у меня от Петербурга только стеклянный шар… Я часто смотрю в его выпуклое стекло и вспоминаю очень многое о моем Петербурге…», - становятся той внутренней силой, которая отныне направляет мысль и воображение Лукаша. (А. Арнштейн).

Обратимся к двум концептуальным признакам, обусловленным особым интересом к Пушкину в берлинский период жизни Лукаша и наиболее характерным в экспликации концепта «Петербург».

1. Метельный, вьюжный Петербург.

Одной из характерных черт произведений Лукаша 20-х годов становится актуализация образа повествователя, чем обусловливались естественность и правдоподобие любой «истории». Детализация, отступления становятся сознательным приемом и утрачивают сюжетную периферийность. Отсюда и микроскопическая сосредоточенность на мелочах, их история, их соизмеримость с большим и важным, их таинственное и невидимое бытие в ограниченных или безграничных пространствах, - в сиюминутности и в вечности.

В. Н. Топоров отмечает, что «только в Петербургском тексте Петербург выступает как самодовлеющий объект художественного постижения, как некое целостное единство… <…> И это становится возможным … потому, что обозначенное «цельно-единство» создает столь сильное энергетическое поле, что все «множественно-различное», «пестрое», индивидуально-оценочное вовлекается в это поле, захватывается им и как бы пресуществляется в нем в плоть и дух единого текста: плоть скрепляет и взращивает этот текст, дух же определяет направление его движения и глубину смысла текста».

Таким образом, метель – компонент природной сферы – становится беспредельно значимым в плане актуализации несомненно важной для Лукаша символистской парадигмы многослойных "соответствий", каталогизация петербургских мотивов.

В рассказе "Метель" Санкт-Петербург изображается по принципу реминисцентной поэтики. Метельный вихревой пейзаж корреспондирует с рядом "петербургских текстов":

Извозчичьи санки ныряли в косом снегу, дрожащей стрелой проносилось дышло кареты. Конские морды, в седых от инея волосках, вдруг тыкались дружелюбно и примирительно в плечо прохожего, переходившего улицу, окуная его в шумное дыханье и в пар, в звериное тепло. От аптеки у Аничкина моста, от покатых аптекарских урн, что стоят полукруглыми окнами, синие и зеленые столбы света рассекают метание снега. Порхает снег в столбах света испуганными, темными хлопьями. <...> Косым колыханием смело, закружило столицу, заметало, как омуты, площади, набережные, улицы, колыхаясь расплылись, заходили громоздкой толпой видений и сгинули. И там, где был Петербург, столица, Империя, Россия, понесло в погасшей тьме беловатые вихри и ветер загремел жадно и дико в железные бубны...

Темпоральная основа рождественского сюжета - "с вечера до утра" - изоморфна жизненным фазам повествователя: "в Петербурге, в России" и "без России", а также фазам интенсивности зловещей метели:

Вечером Петербург еще был... <...> И ударил о железо вывесок ветер с Невы, в диком содрогании влетел в улицы, на проспекты, обмахнул площади, кинулся на острова, вдоль заборов, на пустыри, на кладбища. И поднялся там метелью. Встали кишащие сонмы мертвецов в долгих саванах, кинулись, подняв костлявые руки. <...> В ночь на 5 февраля 1878 года караулы в Зимнем Дворце занял лейб-гвардии Финляндский полк. <...> Полукруглое окно кабинета выходило на Неву. Белые вихри, блистая, распластались у стекла. От ударов ветра стекла отзванивали. Скреблась метель. Император, обняв рукой плечи сына, прислушался: "Воет проклятая. Не люблю русской вьюги. Все глохнет, как тягостный сон." <...> Утром снова, светло и прекрасно, морозной анфиладой поднялся из сияющих снегов Петербург, столица, Империя, Россия...

Террористический акт в столовой Зимнего дворца в эпоху Александра II рассказан как семейное предание, как память о глухой метели, подобно взрыву, разметавшей по частям света саму память о граде Петра, о России:

В детстве я слышал рассказ о взрыве в Зимнем Дворце. Мы жили через Неву на набережной Васильевского Острова. Из наших окон были видны темные дворцовые громады. Прижав к стеклу лицо, часами я мог смотреть, как меркнут в метели темные громады, зыбятся, клубят, как исчезают в метельной бездне. Мой отец на Рождество заказывал панихиду по рядовым лейб-гвардии Финляндского полка. Там были его товарищи. И день ангела часового, погибшего на посту у дверей императорской столовой, приходился на Рождество. Мой отец тогда служил рядовым в лейб-гвардии Финляндском полку. Мать - ее глаз переливался горячо и тревожно - говорила мне: "Тебя еще не было на свете. На ту ночь в дворцовый караул надо было идти отцу. Его всегда ставили у дверей столовой. Я слегла, я очень хворала тогда, и отца отпустили из казарм. Его заменил товарищ из второй роты". Я не знаю имени отцовского товарища из второй роты, я забываю лицо покойного отца, и лицо матери сквозит мне все смутнее, все дале, забываю я светлый простор Петербурга, чистое дыхание его белых снегов, курантов морозный напев, иней гранита, высокий хоровод колоннад... Точно смотрю, прижав к стеклу лоб, а в глазах кишит, колыхает метель: все кружит, все исчезает, все снесено... Кипит глухая метель (Слово. 1926. N 370. C. 4. <25 декабря>). 

В картины вьюжного пейзажа, в семантический компонент «вьюжный, метельный Петербург» ассоциативно, имплицитно включаются концептуальные признаки «гибели, убийства». Ср.: характеристика поэта перед роковым поединком пронизана медиаторским пафосом, сакрализовано "вслушивание во вьюгу":

Сумрачный, смуглый, озябший сидел он <Пушкин.> в сторонке у камина и промолчал весь вечер, мешая перстом уголья за медной решеткой. Слушал вьюгу.

или с суггестивацией смертоносных обертонов "метели":

В ночь на 30 января хватило суровым ветром со взморья и поднялась колючая петербургская метель. Снег швырял комья в запертые ставни, в заборы и полосатые будки кордегардий. Погасли редкие нефтяные фонари. <...> Они дрались втроем в сугробе, били молча, точно железными балками, не видя, кто кого бьет, и шатались от невидимых ударов. Три темных, громадных зверя дрались на сугробе, без звука, сами не ведая за что. Музыкант осел. <...> - Зашибли, как есть, Спасе Иисусе <...>.

Периферийный семантический компонент – хаотичность и призрачность мира «метельного, вьюжного» Петербурга – актуализируется у Лукаша тематизацией мифа о жизни и смерти Пушкина.



2. Петербург Пушкина, Блока.

Контуры «петербургского мифа» и «пушкинского мифа» у Лукаша, отчасти, восходят к традиции постсимволистской культуры, где город «является знаковой моделью не второго, а третьего уровня, которую в качестве первоэлементов художественной структуры включены вторичные знаковые модели – изображение Петербурга в предшествовавшей литературе». (Грачева А. М.)

Стратегия припоминания развернута в эссе Лукаша "Могильщик Петербурга" (1926 г.), где urbus представлен в стремительной смене литературных эпох:

Город Пушкина, Пиковой Дамы, белых ночей, екатерингофской сирени... Город аттических колоннад, пустынных набережных, проспектов, строгих линий. Город, где скачет еще в безмолвном ужасе, на гранитной скале, над бледной Невой, Медный всадник... Город тайн, тоски, парадов и гранита, величественная и грустная Северная Пальмира, Санкт-Петербург... Родина моя, академический двор, мощенный булыжником, Миневра-Паллада, и Нева, и Сфинксы, видные из наших окон, и багрово-желтый блеск холодного пожара в окне за Невой, на Английской набережной... Мой город тоски, ожидания, невысказанной любви... Казалось бы все простил, все забыл, если бы из холодного багрового пожара коммуны - вышел мой город нетронутым и прекрасным. Одно время верилось: что-то там строят, что-то там поправляют после пожара... Непоколебим город Медного Всадника. Но нет ... Умирает, пустеет Петербург. Темное пророчество - "быть ему пусту!  - немым воплем повисло над городом-призраком. Его разграбила революция, его опустошил голод. Он весь стал пустынным "Проспектом Красных Зорь". И теперь пришло самое страшное... Беру советские газеты. Из номера в номер, все чаще, все грознее мелькают заметки в "Красной Газете" о таинственном могильщике Петербурга, о Жуке-часовщике, Жуке-точильщике... Он работает, как часы, неустанно, неумолимо, он точит, он разрушает... Вы читали об обвалах дворцов и театров. Заржавели решетки каналов. Крыши продавливает снег... <...> Разрушаются дома... В том же номере "Красной газеты" - заметка: "Вновь обнаружены в ряде домов большие разрушения, произведенные жуком-часовщиком и домовым грибком".

Так порождаются новые зловещие символы природных и социальных катаклизмов: "жук-часовщик" и "домовой грибок" - невидимые, но осязательно явные разрушители петербургской России:

Жук-часовщик, жук-могильщик... Он подточил, он в пыль и труху свалил всю Россию, могильный жук... И скачет теперь над мертвой русской пустыней Медный Всадник, и в слепых глазницах его холодный пожар и безумие.

В ряде произведений Лукаша важным оказалось настойчивое сопряжение имен Пушкина и Блока.

Показателен эпиграф к рассказу «Треуголка Пушкина» - стихи из блоковской поэмы «Двенадцать»:

Гуляет ветер, порхает снег,

Идут двенадцать человек...

Характерно моделирование блоковского дискурса в развернутых картинах стихийного "вьюжного" Петербурга с акцентировкой мотивов "грабежа" и "убийства". Блоковские коннотации пронизывают текст рассказа Лукаша, образуя, параллельно поэме, ряды дополнительных и проясненных смыслов с интонированием не выкрикнутого, но подразумеваемого рефрена: "Эх, эх, без креста!"

Лукаш считал пророчество Блока о гибельности (в том числе и для него) метельного Петербурга:

Он провидел тогда, в 1906 году, свою смерть в петербургской метели... Шатаясь от голода он, один, бродил, вероятно, на том "пустом рынке на петербургской площади, где особенно хмуро поет вьюга". Он знал, что отпылают наши очаги, погаснут наши окна и все исчезнет от нас... И увидел он ту Серую Паучиху, которая мертвецкой паутиной обвесила Россию, иссушила и выпила ее сердце... –

несправедливо забытым среди трагических пророчеств Лермонтова, Пушкина, Гоголя, Достоевского. Актуализируя тему пророчества в очерке «Серая Паучиха», Лукаш нюансирует современную историю града Петра, картину современного некрополя, о котором сегодня суждено молчать, лишь припоминая его облики, созданные когда-то Пушкиным, Гоголем, Достоевским, Мережковским, А. Белым, А. Блоком.



Иван Лукаш оказался вовлечен в круг тех, кто ищет ответы на те вопросы русской истории, культуры, национального самосознания, на разгадку которых делает максимальную установку тема Петербурга в русской литературе.
скачать


Смотрите также:
Петербург в поэзии русского зарубежья
136.84kb.
Происхождение арабских цифр
57.16kb.
Исследовательская работа ученого в Гарвардском Центре по созидательному, креативному альтруизму
291.25kb.
Вопрос 47. Культура русского зарубежья. Понятие
143.38kb.
Эволюция архитектуры русского классицизма. Санкт-Петербург и Москва: Основные мастера и памятники
258.45kb.
Эволюция архитектуры русского классицизма. Санкт-Петербург и Москва: Основные мастера и памятники
258.45kb.
Схожие темы в поэзии серебряного века и современной рок-поэзии
72.44kb.
Рассказ «Господин из Сан-Франциско»
30.62kb.
Антон Трасковский Cekpem ы bios санкт-Петербург «бхв-петербург»
249.6kb.
"Чудотворец" поэзии Батюшков
64.27kb.
Психбольница модель общества
42.83kb.
Основные мотивы в поэзии А. А. Фета
27.01kb.