Главная стр 1стр 2
скачать


МОЯ ЖИЗНЬ
Часть II
Анатолий Иванович Кущенко

Прежде, чем начать описывать свою жизнь в период Великой Отечественной войны, опишу родословную свою по матери и отцу.

Мой прадед, Кущенко Павел Терентьевич проживал в городе Моздоке и работал, как говорил отец мой, который жил у них и учился в Кирилло-Мефодиевской гимназии, которая расположена около старого дуба, огороженного цепью (“…златая цепь на дубе том” Пушкин). Ему более 300 лет. В гимназии в начале урока все пели “Боже, царя храни”, а тех, кто плохо пел, лишали чаепития. По нашим понятиям прадед работал там завхозом. А уж прадеда отец, прибыл в Моздок видимо в 1878 году с Воронежской губернии, село Кущевка, сейчас она в белгородской области. В этом селе многие жители с фамилией Кущенко.

Дед мой, Кущенко Иван Павлович окончил эту гимназию, где он получает дальнейшее образование, я не знаю, и становится первым учителем из бедноты. Его свидетельство сохранено в музее города Моздока.

Кущенко не были казаками. Но, как уже говорилось, в 1913 году дед тонет, а в 1914 году вдову Кущенко Ирину Александровну с тремя сыновьями Казачий Круг принимает в казачество, и оказывают помощь в приобретении жилья. И она получила надел земли, которую бабуля сдавала в аренду. Мать отца, урожденная Гусева. Мы часто ходили вместе с ней в гости к Гусеву Ивану Александровичу. Он 45 лет был учителем математики и завучем в Павлодольской сельской школе. Он был очень строг, честен и давал хорошие знания по математике 5-7 классов. Его помнят многие поколения станичников. Кличка у него была Гусь. Офицер царской армии.

С директором школы М.Ф. (Филя) они не ладили, хотя тот был тоже офицером царской армии. Он же первый председатель Совета.

Мой прадед был прямой и честный, а Щербаков – хитрый и “всех умней”, видимо ему это удавалось.

В будущем двоюродный дед Гусев Иван Александрович будет встречаться в моей жизни почти до конца своих дней.

Взрослели дети Ирины Александровны. Отец – 1906 года, дядя Коля – 1904 года, и дядя Петя – 1908 года. В дальнейшем, после революции казаками они не стали.

Отец вырос в Моздоке у своего деда (Павел Терентьевич). Дядя Коля был секретарем комсомольской ячейки станицы и служил в ЧОНе (видимо, молодежный отдел ВГПУ или ВЧК), носил оружие (наган) в период с 20 – 24 года. Дядя Петя в 12 – 13 лет нечаянно застрелился из оружия брата. Земля им была не нужна.

С 24 года отец был комсомольцем. Видимо, он и дядя Коля, много знали о проделках большевиков в расказачивании казаков, и по всему были честными свидетелями в судебных процессах (тройки ВГПУ или ВЧК), но оба говорили, что к 1925 году к власти пришли те же слои казачества, которые верили в коммунизм, чтобы не работать, а есть.

Отец закончил курсы трактористов в Новороссийске, куда из Америки прибыли тракторы “Форзоны”, и был одним из первых трактористов станицы Павлодольской.

Потом, не без помощи брата, дяди Коли, отец окончил курсы счетоводов и до войны работал в сберкассе, а затем в Совете – счетоводом, была такая должность. А брат работал председателем сельпо.

Родители мамки – род Родионовых пришел со среднего Дона в 1790 – 1800 годах, в это время часто направляли донских казаков к терским, передавать и перенимать опыт. Старинные казаки – середняки, имели две пары лошадей и пару волов и всю жизнь трудились на земле. Отец матери, Егор Васильевич, был из многодетной семьи Родионова Василия Андреевича, у которого было 9 детей: Егор, Павел, Максим, Влас, Андрей, Афоня, Иван, Мария, Липа. У большинства казаков семьи были большие, и, в основном, мужского пола. Рождался мальчик – семья получала надел в две десятины. Работать было кому на 30 десятинах (это больше, чем 30 гектаров). И станица росла, расширялась. Крыши в основном были черепичные, а красивые дома деревянные и кирпичные. Пик развития станицы пришелся на период после пожара. Станица почти полностью сгорела в 1880 год. Немцы своей пожарной техникой спасли деревянную церковь от пожара. Старые люди по воспоминаниям своих родных, рассказывали, станица горела во время уборки урожая, была страшная жара. В станице почти никого не было, все были на уборке урожая, а земля у казаков была под речкой Курой (25 – 50 км.). Камышовые и соломенные крыши были в основном у иногородних и неработающих казаков, лентяев и пьяниц. С приходом Советов станица начала пустеть.

Родионовы были середняками и во времена НЭПа, благодаря своему труду на земле, жили зажиточно до 1929 года. С 1929 года началось раскулачивание и “добровольный прием в колхозы”. Родионовы свели коров, волов и лошадей в колхоз, а потом ходили и плакали, когда их животные от “хорошего ухода” сдыхали. Землю отобрали, все было национализировано. Все семьи казаков жили в постоянном страхе быть высланными. Я уже говорил куда. И вот настал момент высылки семьи Родионова Егора Васильевича, за то, что он держал работника, хотя и отдал “добровольно” в колхоз, все, что нажил. Моей мамке Александре было уже 17 лет. У Егора Васильевича была многодетная семья: Саша, Саня (мать), Миша, Тимофей, Петр, Николай и Анна.

В это время мамка дружила с Мещеряковым Ф.Е. и уже должна была быть свадьба, но в судьбу матери вмешивается комсомолец Кущенко Иван Иванович. Он предложил такую сделку, если Родионов Егор Васильевич (дед мой) выдаст Александру замуж за него, то Родионовых раскулачивать не станут. Мамка отказалась, но дед приказал и, так сказать, заставил только через церковь, играть свадьбу. Отец тайно договорился со священником, и они рано утром обвенчались в большой церкви.

Когда об этом узнал брат отца (ему доложили), дядя Коля исключил отца из комсомола, и они долго еще оставались в плохих отношениях. Сам дядя Коля был женат на богатой Марии Васильевне Соловьевой, но без венчания. Мать отца, нас не любила, не любила своих снох и жила в большом доме одна. Она имела большой сепаратор и перегоняла молоко от населения.

В общем, к началу Великой Отечественной войны станица была разрушена, и появилось много пустых усадеб (пустырей). Станицу можно было пересечь пешим порядком.

В 1941 году пошел в первый класс. В сентябре 1941 года было тепло и светило солнышко. Нас построили перед школой (она до сих пор стоит, и класс сохранился), рассказали про войну и про нашу непобедимую армию, которая бьет врага. Первая учительница – Хохлова Наталья Николаевна (Канарейка). Моя соседка, а все сидели с девчонками, получила на уроке отлично, и ей на парту учительница поставила красный флажок. Я отнял его у девчонки, Садовенко Нины, и поставил себе, за что должен был привести в школу мать. И в первый раз мать меня отлупила. Началась моя сознательная детская жизнь. В школе проучишься, приходишь домой – делаешь уроки. Потом, что мамка поручает и при том быстро: воду носить из речки (протока из Терека), чтобы корове и самим пить. Отстаивали воду и пили. Ходили по воду с километр, а около речки спуск был крутой – метров 100 – и вот втянешь два ведра на коромыслах вверх, а потом несешь домой метров 800 и так каждый день. Летом нагрузка увеличивалась в десять раз, а часто и больше (полив на усадьбе). Работу делал быстро, потому что потом мамка отпускала на “улицу”, так она говорила, т.е. была какая-то заинтересованность. У мамки нас было трое, и все после школы выполняли ее задания. А заданий и поручений было много, особенно летом. На усадьбе 8 соток и прихватывали пустырей соток 15. Копали ночью. У мамки и у меня вилы, у Валентина лопата и у Любы маленькая лопата. К труду приучали рано, мне было - восемь, Валентину - шесть, Любе - пять лет. Идем на работу, мимо нас председатель станичного совета, Морозов Иван Семенович (инвалид гражданской войны, хромой), кричит:

– Шурка (матери), я тебе за захват земли отрежу основную усадьбу по порог!

У большинства отрезали усадьбы, но нас не трогали, он хорошо знал отца. Вот страна была! Земли полно пустует, люди голодают, а улучшить свое положение с питанием им не дают.

В основном занимались выращиванием табака, лука, чеснока. Из табака приготовлялась махорка, ее продавали, меняли, этим и жили. Картофелем всегда были не богаты, сажали овощи, и все это поливалось. Был на дворе колодец, метров 8-9 глубины, но вода была соленая, горькая, не пригодная для питья и полива. Виноград и сады были только в колхозах, а свои сады были уничтожены, потому что на каждое фруктовое дерево и куст винограда был налог.

Опишу технологию выращивания табака – труд тяжелый, которым занимался всю детскую жизнь. Делали парник на две рамы и в конце февраля сеяли в парник табак. Парник был теплый, подогревал пространство под рамой навоз, особенно конский, разлагаясь, он давал тепло. Табак всходил под рамой, его освобождают от сорняков – это кропотливая работа. Вот сидим трое, аккуратно вырываем сорняки. Все пацаны бегут на улицу, а ты выполняешь задание матери. Выращенную рассаду весной (в апреле) высаживаем в грунт. Почва уже вскопана. Рядки делаем тяпкой, заостренным колом – лунки, заливаем каждую лунку водой с Терека. До немцев было очень трудно таскать воду. После немцев у нас появилась, не знаю, откуда, видно немцы оставили, 200 литровая бочка из-под бензина, оцинкованная, с обручами. На горке стоит наша бочка, натаскаем в нее воды с речки и катим ее до нашего участка земли. Поливаем табак, каждое растение, и не дай бог засохнет, мамка, как эксперт, узнает причину гибели растения, подвело что-то, рассада плохая или же не полито, вот за это нам попадало. Поливаешь, делаешь прополку, больше месяца упорного труда. Вот уже цветет табак, опять начинается кропотливая работа. Разрезаешь его вдоль стебля, стоит так три дня, срезаешь стебель, перевозишь домой во двор, складываешь в кучу, чтобы пропарился, но не сгнил. Потом развешиваем в тени каждый стебель, высохнет немного, отделяем листья от стебля, отдельно сушим. Лист должен не пересохнуть. Потом листья складываются пачками. Высохшие стебли рубим в колоде заостренными лопатами, табачная пыль забивала все отверстия, какие есть у человека. Рубленые стебли смешиваются с протертыми сухими листьями, в конце концов, получалась курительная махорка.

Опишу еще одну работу, которую мы выполняли. Угля не было, дрова таскали из леса. Наберешь сушняку в лесу, сложишь в кучу, делаешь закрутку из сведины или вербы, и стягиваешь кучку-вязанку. Поднимешь на спину и тащишь домой два километра. Обязательно тебя встретит лесник и проверит – не дай бог найдет живой сучек – отберет дрова и плати штраф. Поэтому лес был чистый, люди сушняк убирали. Лес не болел.

Вместо угля были “кизяки”. За год во дворе складывали навоз от коровы и молодняка, свиней, кур и всей живности, потом, где-то в августе, навозную кучу растаскивали, поливали водой и делали замес (т.е. ходили босиком по залитому навозу). Размешанный навоз закладывали в форму, делали как саман – длина 40 см., ширина 20 см., высота 10-15 см. Сушили и на зиму делали высокие кучи, как шатры. Этим саманом топили русские печи.

Первый класс закончил успешно – это май 1942 год. Война быстро приближалась к нашей станице. С 20 августа по 28 августа не было ни наших, ни немцев. В это время прилетят наши самолеты, осветят со всех сторон станицу и давай бомбить, особенно отличились девушки на “У – 2”. Летят со стороны Грозного, поднимутся высоко, а потом заглушат двигатели и планируют на станицу, даже были слышны их песни. А потом хлопок – заработал двигатель – и пошло, поехало кружить по станице, которая была не защищена. Конечно, девчат не чего винить, это виновата разведка. В первый день и ночь от бомбежки прятались в г-образной траншее, вырытой во дворе, покрытой деревянными воротами и настилом, засыпанным землей. Не далеко от нас бомба попала в дом, пробила его и в подвале оторвала женщине голову (Сторублевой дразнили). Не взорвалась. Утром прибежали, нам же интересно, пацаны, голова лежит в стороне, туловище отдельно – страшно и жутко стало.

Мамка видит, что наш окоп не выдержит бомбежку, пошли на ночь к соседям Сараевым, у них подвал бетонный. И вот всю ночь, стоя один в один с молитвой, старики, женщины, дети прятались от бомбежки. Как только летят самолеты, особенно тяжелые, кто-то кричит: “Тише, не разговаривайте, а то услышат”.

Утром уходили домой ухаживать за скотиной. Была у нас корова серая, Зорька, у нее рога были как у тура, и бычок, Мишка, да три поросенка со свиноматкой, которую мы с мамкой пригнали с совхоза “Терек”. Свиноматки с поросятами были брошены, паслись около свинарников и люди приходили и забирали их. Вот и мы пригнали оттуда свиноматку с тринадцатью поросятами. Жара была страшная. Свинья чуть не сдохла. Десять поросят раздали людям, а троих оставили. В небе над станицей почти каждый день завязывались воздушные бои. Летят наши “ТБ-3” по три штуки, видимо бомбить железнодорожный разъезд. Их охраняют 10-15 истребителей “И-16”. И над Павлодольской завязывается бой. Два немецких мессершмидта залетают в нашу армаду и поочередно расстреливают наши самолеты “И-16”. Летчики на парашютах опускаются на землю, а большинство летчиков погибло от иностранных парашютов.

Запомнился воздушный бой 22-23 августа 1942 года, наверно в эти дни. Влетают два мессера в нашу группу самолетов, загорается первый самолет истребитель “И-16”. Задымил в хвостовом отделе и пошел резко вниз. Пламя погасло, самолет вернулся в бой. И опять его догоняет мессер, расстреливает, загорается левая сторона крыльев. Он резко падает вниз, потом выравнивается и объятый сначала дымом, а затем пламенем на бреющем полете врезается в высокий берег реки Терек, между немецкой колонной Гнаденбурга и Сухотским. В 1960 году мать разбившегося, с Урала, просила показать место, где погиб ее двадцатидвухлетний сын. В один из этих дней пошли за виноградом в колхоз “Ленинский путь”, только вышли в степь, а виноград был на пути к железной дороге. И вот летят самолеты, завязывается бой над нашими головами. Нас было шестеро пацанов, вокруг ни ямки, ни куста, открыто все. Легли на живот, прижались к земле и посыпались на нас бомбы. Земля дрожит, пыль, оглохли все. Так продолжалось минут 15-20. Слышим гул все дальше, дальше. Мы как рванули домой. Никого не задело. Мать как узнала, где я пропадал, сделала крепкую профилактику. Она всегда говорила: “Если тебя убьют, не приходи”.

Отступили наши бойцы. Вместе отступали цыгане и беженцы (евреи и украинцы). На поляне, около речки, разбили свой табор цыгане. Цыганки пошли побираться, а мы пришли посмотреть их жизнь. Подходит ко мне цыганка лет 15-16 и говорит: “Дай хлеба, погадаю!” Я дал ей хлеба, начала гадать: “Ты будешь самый счастливый человек. Будешь в начальниках ходить, и жена у тебя будет Мария”. Все совпало и даже последняя жена, правда, не Мария, а Марина. Рядом стояли два брошенных трактора “Универсал” и “СТ-3”. Вместе с цыганами мы закатили их в речку, чтобы немцам не достались, а оказалось, что у них такой техники, как наши тракторы и не было.

Немцы уже захватили Моздок, он от нас на востоке в 20 км. Черный дым заволок все небо. Чья-то авиация бомбила железнодорожный вокзал, нефтебазу и военный городок. Слышен был грохот, артиллерийская канонада. Где-то 26 августа стало тихо. Группа пацанов, в том числе и я, отправились в военный городок, который от станицы в 2-3 километрах, и увидели страшную картину: смешанные трупы лошадей и людей, разрушенные здания. Слышим, самолеты наши гудят, давай оттуда драпать. Они пролетели мимо, видимо на Луковский разъезд сбросили бомбы и вернулись. Почему-то мессеров не было.

В колхозе были брошены неубранные поля, которые кем-то поджигались – хлопок, (хотя он еще не созрел), кукуруза, виноградные сады, огороды, пасеки – для нас это было раздолье, до прихода немцев. В колхозе “18 Партсъезд” бросили полностью пасеку. Было правильно бы, конечно, раздать людям, и мы решили пользоваться пасекой. Мы – это наша группа ребят: Петр Иванов, Василий Ефремов, я, Жорка Немчата, ну и наши “шестерки” Михаил Гопарев, Виктор Лысов и его брат Вовка (Кузя), он был маленьким, но бродяга и шкодун, и мой брат Валентин. Вот это, мы. Мне было – девять, Петьке и Ваське – десять, Жорке – девять, Михаилу и Виктору – семь, Вовке – пять, а Валентину – шесть лет. Иногда группа увеличивалась за счет других ребят. Все были соседи. Пасеку бросили с открытыми верхними крышками, ну, конечно, мы решили полакомиться медом. Напали на пасеку, поснимали рамки с медом и пчелами, уж они нам задали перцу. Все ходили пухлые от укусов пчел. А я и Валентин получили вдобавок от матери.

И вот однажды – это было 27 августа 1942 года, к вечеру, мы почему-то оказались рано в погребе у Сараевых, прибежала соседка и говорит: “Тетя Шура, во дворе у вас немец что-то ищет”. Мать домой, мы за ней. Подходим к дому, а ворот и калитки не было, видим, кто-то тесаком с винтовкой ломает замок в дом. Подходим. Немец мамке что-то сказал дать по-немецки, но мать и так уже поняла, что нужно открыть дверь в дом. Она открывает. Мать впереди, немец сзади, а мы трое, за немцем. Открыл все двери – на кухню, в переднюю и в комнату бабули. Зашел в комнату бабули, на столе были у нее вареники. Он съел, а мы стоим. Походил, прошелся по комнате, открыл заслонку в русскую печь, там бабуля хранила в банках топленое масло. Литровую забрал: “Матка, война”. Зашел в нашу комнату, открыл сундук, а там наверху лежали красные занавеси от дверей. Как схватит их, он думал, что это флаг, потом бросил. Мыло лежало туалетное, забрал: “Матка, война”. Посмотрел на столе фотографии. Одну взял – дяди Тимофея, а он на фотографии курчавый. “Июда”. Мамка говорит: “Нет, это мой брат”. Сказал: “Спасибо” – и удалился, куда, мы за ним не следили. Замкнули дом и отправились в “бомбоубежище” подвал. В эту ночь сильно наши бомбили… Утром рано домой. Мамка корову подоила, и я выгнал корову и бычка на выгон. Пастуха не было, и коровы сами бродили по лесу. А бычок Мишка был у меня умница, позову: “Миша, Миша” – всегда выходил вечером с коровами из леса.

28 августа в 9 часов мы услышали сильный гул техники. Опять было тепло и солнечно. И вот по станице пошел слух: “Немцы наступают”. За одного убитого немецкого солдата, будет уничтожено сто мирных граждан. Гул нарастал, особенно на центральной улице, сейчас улице Гагарина. Тогда все почти было разгорожено, редко были даже плетневые заборы. И вот соседка в задах, тетя Маруся Хошева, кричит: “Шура, немцы…”. Мать бежит к ней, мы за ней – посмотреть немцев. Смотрим через плетень, первые двигаются три тяжелых мотоцикла с пулеметами, а впереди сидит наша шпионка в форме СС. Волосы черные, бусы янтарные, ее было видно метров с пятнадцати. Мамка как увидела ее и давай бежать домой. Валентин и Люба за ней, а я остался, мы уже все были здесь. Вдруг они круто развернулись, начали быстро двигаться назад. Танк один, передний, выстрелил в сторону Ново-Осетинской, развернулся и быстро поехал назад. Около красной школы завязался бой, но продолжался не долго. Танки вернулись, их было штук десять, а мотоциклистов и шпионки не было. Мамка совсем пала духом, она только недавно поругалась с этой нищенкой – шпионкой. Танки остановились, а их было три больших, три маленьких танкетки. Из большого танка вылезает немец, затем другой, так и вышли все. Один залез на башню танка и закричал: “Кукареку”. Спрыгнул с танка и пошел по дворам, мы за ним. Приходит к нам “Кукареку”: “Матка, яйки, млеко!”. Мать говорит: “Млеко нет, видишь их трое, а яйца есть”. Отдала три вареных, два сырых, немец поклонился, что- то сказал по-немецки и пошел дальше. Дальше меня мать не пустила, но я все равно убежал. Прибегает тот немец, залезает на танк, кричит: “Кукареку,”- и держит полную пилотку яиц. Все немцы смеются.

Потом вся колонна двинулась в сторону станицы Ново-Осетинской. На следующий день в станицу наехало столько автомашин, только у нашего дома стояло семь грузовых автомашин, закрытых брезентами. Для нас, пацанов, это было чудно. Улица наша за два дня превратилась в пыльное месиво, по щиколотки пыли. Эти немцы долго не стояли, сутки или двое.

Немец подходит к матери и бабуле и мы, дети, здесь. Говорит: “Матка, зови меня Алты. Матка, зачем война, Сталин, Гитлер” – показал на руках, вроде столкнулись и хватит. Посмотрел на нас троих, вытащил фотографию, говорит: “У меня тоже три киндера, зачем война”. Принесли с кухни котелок каши и отдали матери, чтобы нас покормить. Немец Алты обратил внимание на Любу. “Киндер кранк”, а у Любы от сырости в окопах и подвалах лицо покрылось болячками, видимо была экзема. “Айн момент”, что-то по-немецки сказал солдату, тот побежал куда-то, приносит какую-то мазь. Мамка два раза помазала лицо Любы, и все стало чисто.

На ночь все солдаты, а их было десять человек, ложились спать в кабинах автомашин. Пробыв два дня, ночью их не стало. Утром завязался бой около большой церкви. Было туманное утро, станица с церкви вся простреливалась. Со стороны Сухотского бьет наша артиллерия. Через нас со свистом летят снаряды. Все кругом свистит, взрывается, слышим автоматные и пулеметные очереди. Длилось часа три. С утра было на дворе сыро и прохладно, но после обеда было уже солнечно. Корова и бычок уже двое суток не ночевали дома, мы уже думали, что их немцы поели. 30 августа было тихо. Ни ночью, ни днем не бомбили. В нашем краю станицы не было ни наших, ни немцев. Корова Зорька и бычок с простреленным боком пришли домой. Мать подоила корову. Мишке криалином помазали рану, ночь побыли, а утром, после того, как мать подоила корову, они ушли в лес. В этот день вокруг дома, во дворе и на улице стояло девять грузовых открытых автомашин. Поселились они в нашей комнате пятнадцать человек. Койки у них были двухэтажные. После боя, в церкви был наш раненный боец. Он ругался матом и кричал от боли. Немец, видно понимал по-русски и говорит бабе Акулине: “Вы заберите его из церкви, там же святое место”. Женщины решили забрать раненого бойца. Собралась группа пять человек, куда вошла и мамка наша, ее взяли потому, что она закончила курсы санитаров. Пошли они к церкви, а немцы уже оккупировали станицу. Я за матерью. Идем по Маркову переулку, мать и женщины увидели мертвых немцев, их было человек пять. Один из них, молодой, чубатый блондин, лежал на спине, и на груди у него запеклась кровь. Мать начало рвать, ей было плохо, и мы с ней вернулись домой. Ей было тридцать лет, на этом медицинская помощь окончилась. Как дальше были события, я узнал из разговора матери со своей подружкой Наташкой. Они пришли в церковь с тележкой, которую взяли у деда “Овсюга”, как дразнили его. В это время Марченко (Бруня) сбрасывал убитых наших бойцов с колокольни. Забрали раненого, он так кричал (у него были простреляны обе ноги). Бруня и его бы вышвырнул, если бы успел.

Женщины привезли бойца к Акулине. Как я не мог попасть к Акулине, я не знаю. Мать была и обработала раны марганцовкой. Он сутки был у бабушки, а на следующий вечер женщины отправили его в лес к своим. Немцы их не трогали. И когда наши вернулись, раненый боец прислал бабе Акулине письмо и считал ее второй матерью. Потом видимо погиб на фронте.

Немцы, которые жили у нас, нас не трогали. Старший попросил мать, чтобы она мыла им котелки. А куда деваться? Мать помыла, приносят они нам каши три котелка, и нам с питанием стало веселей. Мать надо мной потеряла всякое управление. Я ее слушался, но делал свое дело с ватагой ребят. За все проделки мне часто попадало, даже при немцах, в основном хворостиной, которые висели, я уже говорил, как наглядная агитация. Но иногда, за более серьезные проступки – ремнем, и на колени, на соль или просо.

Корова с бычком приходили, когда уезжали немцы, они возили боеприпасы на передовую, она была в районе склона хребта под Малгобеком. До нас доносился вой Катюш и Ванюш, раскаты взрывов и странный гул, особенно ноябрь и декабрь 1942 года, а мороз был сильный до 30 градусов. Мамка подоит корову и она обратно в лес, так было, пока немцы не отступили. У большинства людей коров и молодняк, кур, свиней немцы забирали на нужды Германской армии. Мать написала на свинарнике, где находилась свиноматка с поросятами, дегтем “ЧУМА”. Немцы даже не подходили к поросятнику. А потом в одно время появились четверо офицеров СС, я еще расскажу о них. Один, видимо знал немного по-русски, пришел пьяный и в упор начал стрелять в свиноматку. Первый раз не попал, во второй раз убил. Потом троих поросят разделали, часть поели, остальное отдали немцам из другой части. Нам досталась шкура.

Долго стояли. Солдаты, немецкие шоферы и грузчики. За соседним домом, на пустыре, где у нас был табак, лук, чеснок (мы все убрали), немцы организовали стоянку автомашин. Территорию огородили колючей проволокой. Танком были вырыты капониры, где стояли автомобили, сверху накрытые маскировочной сеткой. Около дома автомобили были также замаскированы.

Все действия наши были стихийными и случайными. Я имею в виду нас, ребят нашей группы. Вот первое действие. На дороге пыль по щиколотку, так говорили, напротив, у Хохловых (Осюпоровых). Их так дразнили потому, что дед говорил всегда “Осю пору”, т.е. в эту пору. У них стоял (жил) немецкий начальник по кухне. Он всегда, каждый день, ездил куда-то на мотоцикле в одно и тоже время, видимо за продуктами на кухню, которая стояла в глубине двора. Немецкие солдаты там питались. Его мотоцикл что-то забарахлил, и он начал его ремонтировать, ругался, на чем свет стоит. А мы взяли кусок катка бетонного (кг 25 – 30), засыпали пылью на пути следования по улице, а сами запрятались. Вот он завел мотоцикл, вылетает со двора, разворачивается в сторону Моздока, как даст газу. Налетает люлькой (колесо) на кусок катка. Мотоцикл переворачивается, немец отлетает в сторону. Пыль осела. Он еле-еле поднялся, а мы думали, что он убился. Убегали в разные стороны.



Завтрак у немцев был всегда в 7.30 утра и часто в это время, видимо зависело от погоды, появлялся “У – 2” с востока, пулеметной очередью прочесывал вдоль улицы. Немцы врассыпную. И однажды, я в это время оказался на улице, около немецкой автомашины, так меня немец спас от явной гибели, затащив меня под машину. В Павлодольской уже действовала комендатура в здешней амбулатории. Комендант назначил старосту Токарева (Шабохта), а он своих родственников десятниками. И вот сосед напротив был десятником. Он моложе матери, был болезненным человеком, ходил слух – чтобы не идти на фронт, он пил отвар из семян табака. Приходит однажды и кричит: “Тетя Шура, немецкой армии, туды твою мать, понадобились мешки. Есть у тебя рваные мешки?”. Мать отдала ему несколько рваных мешков, он собрал от населения мешки на тачку, мы ему даже помогали, и повез мешки в комендатуру, а там начал их носить куда-то. Смотрим, выбегает весь избитый, ругается. Мы не стали спрашивать, в чем дело, догадались, из-за рваных мешков. Немецкие шоферы в основном работали ночью, перевозили, как уже говорил, боеприпасы по мосту, построенному немцами через Терек. Доски на мост они содрали с пола большой церкви. И после этого, люди начали из церкви все тянуть. В памяти у меня осталась неописуемая красота внутри церкви, особенно иконостас и огромная люстра, висевшая на пяти черных цепях. Когда был бой около церкви, наши были на колокольне и внутри церкви, отражали наступление немцев. В это время наша дальнобойная артиллерия била по церкви из села Сухотского, что через Терек напрямую км. 4. Несколько снарядов попало в церковь, в колокольню. Немецкие солдаты часто менялись и приходили новые, видимо те, которые не приезжали – погибали. Раз я зашел в комнату, где они размещались. Немцы уехали. На столе лежал серый мешок, обвязанный голубой лентой. Развязав его, я увидел открытку, много разных подарков и сладостей. Меня заинтересовала большая блестящая (фольга) коробка. Я ее забрал. Пригласил брата и сестру, пошли в бурьян, раскрыли эту коробку – оказалось, это блок сигарет. Солнца не было, пришлось высекать огонь (камень-кремень, кресало и трутень), если бы было солнце, было увеличительное стекло (лупа), спичек не было. Вытащил сигарету из одной пачки и прикурил, такой дым приятный. Валентин попросил сигарету и тоже прикурил. Люба заявила, что если мы не дадим ей сигарету подымить и в нос попускать дым, она скажет матери. Пришлось давать. Все трое начали курить – мы серьезно, а Люба, чтобы дым в нос попускать. Любу старались от себя “отшивать” отгонять, а уж если не получалось, то заворачивали в бумагу вату и давали ей попускать в нос дым. Мы ведь курение заедали луком и чесноком, и вот раз приходим домой, от нас прет чесноком, а от Любы горелой ватой. Вот ей-то попало сначала, а потом и нам досталось, она нас выдала, и все трое стояли на коленях с просом, после хворостин. Мать у нас была очень строгая. Вот стоим, мамка шьет какую-то вещь. Люба первая: “Мам, ну прости, больше не буду” – “Ну вставай!” Я второй просил прощения, встал. А Валентин упорный, не просит прощения. Мы уж с Любой мамке говорим, прости его. “Нет, пусть сам скажет!!!” Так и не просил, пока не заснул на коленях. Мать уложила его спать, а на утро опять поставила на колени. Только на следующий день Валентин попросил прощения.

На непочетной улице (Ленина) немцы огородили территорию колючей проволокой под склад боеприпасов (перевалочный склад). Залезли мы на этот склад, сумки у нас были и пазухи (за рубашку), набили их порохом разного вида. С гильзы вытаскивали порох – коричневый – лапша (обмотан шелковой ниткой), порох круглый – плитками, порох в шелковых белых мешочках, лежал между гильзой и снарядом. И весь порох прятали около речки в копанках (глину и песок выкапывали, маленькие пещеры). Эти склады существовали долго у каждого из нас. Было запрятано в разных местах около 8 – 10 кг. пороха. Несколько раз мы подвергались смертельной опасности. Вокруг склада были бурьяны, темно, вылезли раз с порохом и тут фриц с автоматом, молодой, лет 18. Мы на присяд и смотрим на него, он на нас в оцепенении. Он мог нас расстрелять, но не сделал этого, резко прикрикнул “Цурюк”, автоматом как бы показал, куда бежать и мы дали стрекача. Хотели еще раз залезть в склад, но там стояла другая охрана – два пожилых немца с карабинами и мы не решились.

За домом бабушки Соколовой была территория, как уже говорил, под автогараж. Автомашины стояли в капонирах, и мы часто посещали гараж, как днем, так и вечером. Не с улицы, а с задов, через бурьяны, под колючую проволоку и в гараж – это, смотря по обстоятельствам, когда стемнеет. Шоферы зачастую держали в кабинах маленьких собак. Немцы получали из Германии посылки, колбаса в них, видимо портилась, они ее выкидывали, а мы подбирали для этих собак. Подлезаешь к машине, подходишь к боковому стеклу, колбасу показываешь собаке и внимательно смотришь, если собака завиляла хвостом, значит, она почуяла колбасу. Открываешь кабину, даешь ей колбасу и забираешь из-под сиденья сумку с инструментами. Закрываешь кабину, откручиваешь ободок от фар, вытаскиваешь лампочки и уходишь. Все ключи прячешь на свои места, а лампочки приносишь домой и тоже прячешь. Этим мы занимались постоянно, вплоть до отступления немцев. А в последнее время немцы начали охранять гараж бендеровцами.

Все шоферы – немцы, которые жили у нас, были чистыми, а один из них всегда грязный. Однажды все оставили котелки, как всегда матери, мыть, а этот немец-неряха, положил котелок, наверное, специально, чтобы мать его не нашла. Приезжают, разбирают свои котелки, 13 штук идут на кухню в столовую, а этот опоздал и нашел свой котелок не мытым. Позвал мать и крышкой от котелка треснул ее по голове, выше лба, брызнула кровь. Мать заплакала. Мы трое, ее окружили, и он отвязался. Делая уборку в комнате на загнетке, на печи лежала маленькая книжечка, напечатанная на русском и немецком языках “Поведение солдат на Кавказе”. Там было написано, что жителей Кавказа, казаков не трогать, а привлекать на свою сторону к сотрудничеству. Мамка берет эту книжечку и в комендатуру, мы за ней. Мать принял комендант. С помощью переводчика, она объяснила о случившемся. Комендант вызвал жандарма с блестящей бляхой на груди, который дал под зад мучителю казаков-стариков. Он сел на мотоцикл и прибыл к нам к вечеру с переводчиком. Когда прибыли шоферы, пошел дождь. Старший из 14 человек выстроил солдат. Переводчик говорит: “Показывай кто из них?” Мать показала. Жандарм вывел его из строя, скомандовал: “Бегом марш! Лечь-встать, лечь-встать”. Минут через 15 – 20 скомандовал, чтобы он подошел к нему. Жандарм ему что-то сказал по-немецки, тот подошел к матери и извинился. Все это нам переводил переводчик. Немец обиженный, грязный ушел. Больше мы его не видели. Где-то в начале октября, на площади, около клуба, было около 300 человек наших военнопленных, оборванных исхудавших бойцов, а в Приданцовой хате (Соски) их было около 30 человек. Немцы разрешили их покормить. Я кормил бойца раненого в руку, у которого почти не было нижней челюсти. Он так кричал. Я старался аккуратно маленькой ложечкой протолкнуть ему пищу. Он умирал. Фамилия его была Волков. На утро пришел с борщом, его уже не было. Немцы разрешили населению, принести военнопленным кто, что может. Сутки всего были военнопленные у нас, а потом их отправили куда-то, а раненых кормили дня четыре, потом их тоже увезли.

В начале октября начали переписывать бывших учеников 1-2-3-4 классов, а ходили записывать моя тетка, Кущенко Мария Васильевна, дед, Гусев Иван Александрович, и бывший директор школы, Щербаков Михаил Филиппович. Дед чисто выбритый, а Щербаков весь заросший. Немцы разрешили открыть школы, у нас, их было две – в молоканском краю станицы и в центре. В будущем, все это больно отразится на судьбе этих, знающих свое дело, учителей. Щербаков М.Ф. вроде был в партизанах, которых у нас не было, его не терзали, Марие Васильевне, долго не давали работу, а деда, Гусева И.А. освободили от должности в 50-х годах. Он не выдержал, скоропостижно умер. Его провожала вся школа и его бывшие ученики.

Бои под Малгобеком не стихали, гремела канонада. Воздушных боев больше не было.

Однажды немцы притянули два тягача – тянули наш танк (теперь я знаю, что это был “КВ”), где уже были разбитые наши танки, один “Т – 34” и несколько старых танков. У “Т – 34” башня была оторвана, ствол торчал вверх. Приехала ремточка, как сейчас у нас. Что-то сильно шипело, горело, открыли верхний люк и вытащили нашего молодого танкиста, убитого. Собралось много женщин. У танкиста один кубик, новая форма, хромовые сапоги и большие часы на руке. Женщины начали плакать, у каждой кто-то на фронте. Немец, полный такой, взволнованный, говорит: “Бабешки, не плакайте, мы ему кричали – “Рус, сдавайся!” Сталин корош. Гитлер капут, пу-пу-пу. А потом выстрел”.

И тут все женщины начали рыдать и причитать. Немец выстроил своих солдат около погибшего, что-то читал им по-немецки, потом танкиста обернули в плащ-палатку и похоронили не далеко от танка. К вечеру три наших женщины раскопали могилу, хотели сапоги снять, часы, в общем, раздеть. Как раз шел патруль, заставил могилу зарыть. Мы этот танк весь излазили. Запомнил, залезаешь в моторное отделение, а там два двигателя – посреди пролаз. Каучук с катков срезали и делали мячи для игры в лапту.

В школе немцами был развернут госпиталь и плотницкая мастерская. Каждый день в госпиталь прибывали раненые и убитые. В сентябре и октябре не слишком много, а в ноябре мастерская не успевала делать деревянные гробы. Хоронили солдат вокруг большой церкви, оборачивая труп маскхалатом. Глубина могилы метр, земля была мерзлая. На продольный холмик ставился крест и вверху каска. Отступая, они пригнали танк, и все немецкое кладбище было выровнено. Офицеров отправляли на Родину, покойника подвозили к самолету похожему на “У – 2”, который садился в конце станицы.

К Ново-Осетиновке привозили почту. Мы часто посещали госпиталь, немцы выбрасывали в мусор белье, обувь, теплые носки убитых или умерших от ран. Ребята забирали и приносили домой. Я однажды тоже принес теплые носки, ведь бедно жили, ходили и холодно, и голодно. Мать всыпала хорошо и сказала: “Неси, где взял”. Отдал своему товарищу.

Днем и ночью по всем улицам ходили немецкие патрули и наши полицаи, их, правда, было еще мало. Я слышал, что немцы организуют отряд из станичников, но видимо так и не организовали.

Радио не действовало, и мы разобрали свои репродукторы, размотали проволоку с катушек и нашли ей применение. В мирное время каждый двор должен на своей стороне улицы спланировать тротуар и посадить деревья, кто какие сможет. Люди в основном это сделали. Обещали заасфальтировать.

Патрули ходили по этой дорожке. Мы забиваем два колышка, с обеих сторон. Протягиваем тонкую проволоку поперек дорожки в несколько рядов. Один немец упал, кричит: “Минен!” Притянули раз с бригады колхоза “18 Партсъезд” ступицу от подводы, без спиц, к Сигаевскому двору. Забили один конец ступицы глиной, насыпали пороха, протянули бикфордов шнур, забили опять глиной. Двое патрулей, немцев, молодые ребята, сидят на завалинке и наблюдают за нашими действиями. Они с автоматами. Откресаливаем огонь, поджигаем шнур. Сами разбегаемся, ложимся, до немцев метров 15. В это время совсем близко шел другой немец с карабином. Наше изделие как жахнет, с искрами, шумом и дымом. Немец с карабином падает, он думал, видимо, что сейчас взорвется снаряд или бомба. Молодежь за животы схватились со смеху, тот вскакивает, мы убегаем. Хотел убить кого-то из нас. Молодые немцы подбегают к нему, что-то громко кричат по-немецки, выстрела мы не слышали, там нас уже не было. Убежали в лес. Вечером, как стемнело, пришли домой.

Пошел однажды в лес посмотреть, где корова с бычком. Пересекая дорогу, которая шла около леса, вдоль него я увидел телефонный кабель. Красный и голубой. Взял два камня, отбил метров 25 двойного кабеля. Спрятался в зарослях бузины. Через несколько минут едут немцы. Форма какая-то другая, желто-коричневая, ругаются, сами оглядываются. Соединили кабели и уехали. Зашел в глубь леса, крикнул: “Миша, Миша!” Бычок с коровой вышли из зарослей. Дал им пожевать чуреков (лепешки из кукурузы) и ушел. Обратно возвращался, опять отбил метров 10 кабеля и ушел домой. Из кабеля долго делали монисты для женского пола. Монисты были красивые, разного цвета: красные, голубые, желтые и белые. Ведь отбил кусок, что немцы только вставили. Решили пополнить запасы пороха. Услышали, что ребята ходили через Терек по мосту, что строили немцы. За колонкой Гнаденбург шел бой, там много пороха и патронов. Выбрав день с хорошей погодой, мы все отправились на место, где был бой. Проходя по лесу над протокой (рукав Терека), увидел немецкий танк с крестами (Тигр), который завалился в реку. Мост решили переходить по одиночке, он сильно охранялся. Охрана ходила по боковым дорожкам, двигались танки, автомашины, пешие солдаты. Иду я по мосту, по дорожке, я заранее свернул. Впереди шел немец с автоматом, все гудело. Оказался на проезжей части. Сзади шел танк, и если бы не тот немец, который шел навстречу, меня бы задавил танк. Он из-под гусеницы вытащил меня, дал по затылку с криком: “Шнель! Шнель!”, толкнул меня, куда мне надо было идти. Пороха мы не нашли, зато нашли кучу толовых шашек, светло-желтых, как кусок мыла. Набрали в сумки и за пазухи, пошли назад. Дождались, пока колонна танков пройдет, и благополучно перешли мост. Только свернули на лесную дорогу, нас встретила постарше ватага, как и мы, отобрала у нас все, оставив каждому по две шашки. Мы еще не знали, как ими пользоваться. Сели отдыхать, разожгли костер, и подожгли одну шашку. Она начала гореть с копотью, мы все грязные, закопченные. К вечеру пришли домой, где нас с Валентином ждала мамка, дала нам хорошо и два дня никуда не выпускала.

В эти дни, особенно ночью, станицу сильно бомбила наша авиация, работало два прожектора немецких, осветят один из самолетов, а зенитки бьют, заряды взрываются и не достают. В эти дни была разрушена почта, где был немецкий штаб. В подвале под почтой погибло 24 немца и 18 местных жителей. Немецкие солдаты оцепили территорию почты и никого из жителей не пускали. Издали было видно, что от здания остался один кирпичный щебень. Этот щебень пошел на укладку улицы от магазина “Хозтовары” до “глубинки” (это были государственные склады под зерно, к складам прилегала территория). Улица Большая стала Красной (Гагарина). Центральные дороги по станице были в образцовом состоянии спрофилированы и через определенное расстояние были вырыты поглотительные ямы (2м*2м*2м). После дождя дорога сразу становилась сухая. Работала на дорогах наша молодежь, конечно, принудительно. В лес ходили часто за грушами, орехами, яблоками, кизилом, за дровами. Не помню я, почему оказался в лесу. Иду по лесной дороге, кругом орешник. Начал собирать орехи, они уже были на земле. Вдруг вижу свежими листьями что-то прикрыто. Я разгребаю, а там винтовка длинная со штыком шестигранным. Ремень хороший я снял, винтовку перенес в другое место, захоронил, и быстро отправился домой. Пришел к Петру Иванову, он получил кличку “Летчик”. Его не было дома. Пошел до Ефремова Василия, он был дома. Мы решили принести винтовку домой, и запрятать в бурьянах.


скачать

следующая >>
Смотрите также:
Моя жизнь часть II анатолий Иванович Кущенко
516.64kb.
О физических механизмах некоторых экстрасенсорных явлений (часть 1 из 5) Данилюк Анатолий Иванович
163.88kb.
География онлайн Моя планета
152.35kb.
Лекция №1. 7 февраля 2006 Ковалев Анатолий Иванович лектор а- 520
44.93kb.
Коваленко Анатолий Иванович
216.37kb.
Пояснительная записка к годовой бухгалтерской отчетности ОАО «Санаторий
92.42kb.
Ученица 9 класса
39.58kb.
Пиаф Э. Моя жизнь. Блестен М. До свидания, Эдит…: Пер с франц
1031.28kb.
Краткие оценки некоторых физических параметров живых существ Данилюк Анатолий Иванович
372.97kb.
Опера «пена дней» (1981)
247.5kb.
Проблема гуманитаризации образования и технический прогресс данилюк Евгения Филипповна, Данилюк Анатолий Иванович
116.43kb.
Сценарий литературно-музыкальной композиции «Моя жизнь в песне»
67.55kb.