Главная стр 1
скачать
ПРИБЛИЖЕНИЕ К ВОПРОСУ

О МЫШЛЕНИИ


1. Общие соображения

Хотя две представляемые работы относятся к разным сферам, они тесно связаны между собой и до некоторой степени проясняют содержание друг друга. Поэтому их публикация под общим названием «К вопросу о мышлении» представляет­ся совершенно оправданной.

Подходы, излагаемые в работах «Психология образа» и «Историологические дискуссии», харак­терны для философских размышлений и не выте­кают непосредственно из содержания предмета психологии и историологии. Тем не менее, обе они по своей сути обращены к этим дисциплинам.

В статье «Психология образа» предлагается но­ваторская теория того, что автор называет «прост­ранством представления», т.е. «пространством», возникающим тогда, когда представляемые (не просто воспринимаемые) предметы становятся очевидностью, и без которого нельзя понять того, каким образом сознание обращается к так называемым «внешнему миру» и «внутреннему миру» и различает их. С другой стороны, если восприятие сообщает о явлениях воспринимающему субъ­екту, в каком месте он располагается по отноше­нию к ним? Ибо, если сказать, что воспринимаю­щий субъект определяет свое место в пределах внешней пространственности, сообразуясь с место­положением вовне воспринимаемого явления, ка­ким образом он может задавать движение телу «изнутри», направляя его в это вовне? При помо­щи восприятия можно объяснить появление в сознании отдельного данного, но восприятие не может служить объяснением движения, придавае­мого телу сознанием. Может ли тело осуществлять действия во внешнем мире, если не существует представления ни о том, ни о другом? Поэтому это представление и должно возникнуть в каком-либо «месте» сознания. Однако в каком смысле можно говорить о «месте», «цвете» или «протя­женности» в сознании? Это только некоторые из проблем, успешно решаемые в предлагаемом эссе, ставящем своей целью утверждение следующих положений: 1) образ суть активный модус созна­ния в мире, а не просто пассивность, как утверж­дали предыдущие теории; 2) этот активный модус не может быть независимым от внутренней «Прост­ранственности» и 3) многочисленные функции об­раза зависят от позиции, занимаемой им в этой пространственности. Если утверждение автора вер­но, понятие человеческой деятельности должно быть пересмотрено. В этом случае уже не идея, не некая «воля» и даже не сама «объективная необходимость», а образ и его местоположение в пространстве представления движут тело в сторо­ну вещей. Итак, идея или «объективная необхо­димость» смогут направлять деятельность по ме­ре того, как они начнут обретать свое место, как это происходит с образом, в перспективе пред­ставления, в рамках адекватного внутреннего ландшафта. Такая возможность будет не только у потребностей или идей, но и у верований, и даже у эмоций, ставших образами. Следующие из этого выводы очень важны, и автор как бы подсказывает их сам в конце работы: «Если образы позволят узнавать и действовать сообразно с тем, как будет складываться структура ландшафта у индивиду­умов и народов, сообразно с тем, какими будут их потребности (или с тем, что они будут считать своими потребностями), в соответствии с этим они и будут стремиться преобразовывать мир».

В статье «Историологические дискуссии» дается обзор различных концепций, которые автор объе­диняет под общим названием «История без тем-поральности». Почему же в истории человечества, как она понималась до сегодняшнего дня, человек рассматривается как эпифеномен или «простой шкив привода, выполняющий функцию пациента внешних факторов»? Чем вызвано отсутствие удовлетворительного объяснения темпоральности, и какова ее природа? Автор поясняет, что историология станет наукой только тогда, когда она даст ответ на эти вопросы и очертит необходимые предварительные условия всякого рассуждения исторического характера, а именно: о какой исто­ричности и о какой темпоральности мы говорим? В предисловии к этой работе говорится: «В ка­честве цели нашей работы мы поставили задачу выяснить необходимые предварительные условия обоснования историологии как науки. Ясно, что датированное знание об исторических событиях недостаточно для того, чтобы предъявлять ему требование быть научным...». Историология не может обойтись без понимания структуры чело­веческой жизни, так как историолог, даже если бы он пожелал писать просто естественную историю, оказался бы вынужден расположить ее в опреде­ленном порядке, глядя на нее и толкуя ее с точки

зрения обычного человека. Но ведь именно челове­ческая жизнь и есть историчность, темпоральность, и именно в понимании этой темпоральности дается возможность разгадки любой исторической конструкции. Но как все же происходят события в жизни человечества? Каким образом одни со­бытия становятся другими? Действующими лица­ми любого исторического процесса являются поко­ления людей с их темпоральным накоплением, и хотя они сосуществуют в один и тот же момент, у каждого из них ландшафт их формирования, развития и борьбы различен, поскольку одни из них родились раньше других. На первый взгляд все они живут в одно историческое время, как, скажем, это происходит с ребенком и стариком, но, даже сосуществуя, они являются представи­телями разных ландшафтов и темпоральных акку­муляций. С другой стороны, одни поколения про­исходят от других поколений в одном биологичес­ком континууме, и характерными для них являют­ся именно их социальная и темпоральная консти­туция.

Работа «К вопросу о мышлении» предстает пе­ред нами как конструкция, в которой категории пространства и времени подвергнуты пересмотру с точки зрения, не имеющей аналогов. В ней речь идет не только о концептуальном взгляде, но и о правильном объяснении действий человека, смысл которых получит новое наполнение в соответствии с ответами на вопросы, касающимися обеих фун­даментальных категорий.
2. Лекция, прочитанная автором

в Культурном центре им. Сан-Мартина


Комментировать только что изданную книгу - я имею в виду работу «К вопросу о мышлении» -представляется нам отчасти делом техники, и если данный материал требует именно такого подхода, мы должны будем пояснить, что постараемся так его представить, чтобы на первом плане оказались основные узловые моменты написанного, стремясь при этом избегать чрезмерной строгости в изло­жении. Оно будет кратким.

Данная книга, как мы знаем, состоит из двух эссе-размышлений по поводу тем, которые, каза­лось бы, относятся к компетенции психологии и историографии, как об этом свидетельствуют их названия: «Психология образа» и «Историологические дискуссии». Но, как мы увидим в дальней­шем, оба исследования связаны между собой об­щей целью, а именно: заложить основы построе­ния общей теории человеческой деятельности, теории, которая на сегодняшний день недостаточ­но обоснована. Говоря о теории деятельности, мы имеем в виду не только понимание того, что пред­ставляет собой человеческий труд, как это проис­ходит в случае с праксеологией Котарбиньского, Сколимовского и в целом польской школы, чьи заслуги в развитии темы in extenso несомненны. Наши устремления направлены скорее на понима­ние феномена первопричины действия, его значе­ния и смысла. Конечно, нам могут возразить, что человеческая деятельность не нуждается ни в ка­ком теоретическом обосновании, что действие суть антипод теории, что настоятельные потребности момента носят к тому же практический характер, что мерой результатов деятельности являются практические достижения и что, наконец, сейчас не до теорий и идеологий, продемонстрировавших свою несостоятельность и окончательно провалив­шихся, уступив в конце концов дорогу конкретной действительности, дорогу, которая должна быть сориентирована на выбор обстоятельств, наиболее соответствующих обеспечению эффективной дея­тельности.

Чрезмерное количество перечисленных выше возражений наглядно свидетельствует о наличии прагматического подтекста, который, как мы знаем, в повседневной жизни представляется в качестве антиидеологической позиции, подвергаю­щей свою ценность проверке самой действитель­ностью. Однако сторонники подобных взглядов ничего нам не говорят по поводу того, что пред­ставляет собой упоминаемая ими действитель­ность, ни по поводу того, какие параметры они используют для измерения «эффективности» деятельности. Ибо если понятие «действительности» сводится к приблизительному доказательству по­средством восприятия, мы не выходим за рамки предрассудка, опровергаемого наукой каждым своим шагом вперед. Если же речь заходит об «эффективности деятельности», было бы неплохо как минимум установить, измеряется ли предпола­гаемое достижение непосредственно на месте, при­чем факт замыкается на самом себе, или же его последствия продолжают развиваться и после то­го, как действие завершилось. Настаивая на пер­вом случае, невозможно заметить, каким образом одно действие может соединяться с другим, и появ­ляется возможность возникновения несоответствия или противоречия между действием, происходящим в момент Б, и действием, происходящим в момент А. Если действие не обошлось без послед­ствий, очевидно, что в какой-то момент А оно мо­жет быть успешным, а в какой-то момент Б пе­рестать быть таковым. В конце концов этой идео­логии, утверждающей, что она ею не является, необходимо дать ответ хотя бы в виде отступления и даже рискуя принизить уровень изложения потому, что, несмотря на скудность аргументов, ей удалось обрести некоторое право на существова­ние в виде общественного верования, что приво­дит к возникновению неблагоприятных реакций на любое другое утверждение, в том числе и на упомянутое нами.

Мы, со своей стороны, высоко оцениваем зна­чение теоретических построений, касающихся воп­роса деятельности, и относим нашу концепцию к числу идеологических позиций, понимая под идеологией любую совокупность идей, научных или ненаучных, выдвигаемых в результате систем­ной интерпретации определенной действительно­сти. Глядя на вопрос под другим утлом, скажем, что таким образом мы вновь обретаем полную независимость по отношению к теориям, которые, появившись в прошлом веке, потерпели пораже­ние не только на практике, но и главным образом в теории. Итак, провал идеологий девятнадцатого века ничуть не умаляет, скорее наоборот, подчер­кивает, значение новых концепций, находящихся сегодня на стадии разработки. Мы также утверж­даем, что и «Конец идеологий», с восторгом про­возглашенный Дэниелем Беллом в 60-х годах, и «Конец истории», не так давно объявленный Фу-куямой, отвечают устаревшему восприятию, так как стремятся закрыть дискуссию, которая в том, что касается ее идеологической стороны, исчер­пала свои возможности еще в 50-е годы, т.е. намно­го, естественно, раньше, чем некоторые захваты­вающие политические события современности за­ставили вздрогнуть тех, кто, находясь под гипно­зом предполагаемых практических достижений, с опозданием заметил ход Истории. Именно так достаточно неновый прагматизм, чьи корни мы обнаруживаем в Метафизическом клубе Бостона, где-то в 1870 году, и основы которого Джемс и Пирс изложили с присущей им интеллектуальной скромностью, давно уже потерпел идеологическое фиаско, и сегодня остается только ждать новых ярких потрясений, которые опровергнут предполо­жения, высказанные в работах «Конец истории» и «Конец идеологий».

Пояснив цель, выдвинутую в нашей книге, а именно: заложить основы для разработки общей теории человеческой деятельности, обратимся к наиболее важным моментам первого исследования, озаглавленного нами «Психология образа». Оно представляет собой попытку обосновать гипотезу, в соответствии с которой сознание, не будучи ни продуктом, ни отражением воздействия среды, принимает устанавливаемые ею условия и в ко­нечном счете выстраивает один образ или сово­купность таковых, обладающих способностью мо­билизации действия в направлении внешнего ми­ра, что приводит к его изменению. Субъект, произ­водящий действие, также изменяется в результате его осуществления, и в процессе постоянно реализующейся обратной связи выявляется наличие структуры субъект-внешний мир, а не два отдель­ных объекта, время от времени взаимодействую­щих между собой. Стало быть, говоря о «созна­нии», мы делаем это в совершенном согласии с психологическим подходом, в императивном порядке провозглашающем тему образа, и одновре­менно понимаем сознание как момент внутренне­го мира при обращении человеческой жизни к внешнему миру. В соответствии с тем, что было сказано выше, это положение следует понимать в контексте конкретного существования, а не в отры­ве от него, как это делают представители различ­ных течений, занимающихся психологией.

Одним из важных моментов в комментируемой работе является определение явлений представле­ния по отношению к пространственности, поскольку, благодаря именно этому, тело человека может перемещаться и. в общем, действовать присущим ему способом в окружающем мире. Если бы мы могли удовольствоваться рефлексивным объясне­нием, проблема отчасти была бы решена, но дело в том, что отложенная реакция на раздражители требует более широкого понимания этого вопроса. Если уж речь заходит о размышлении, в резуль­тате которого субъект принимает решение дейст­вовать в этом, а не в другом направлении, поня­тие отражения размывается у нас до такой сте­пени, что в конце концов уже ничего не объясняет.



В целях исследования сознания, преобразовав­шегося в поведение, мы занялись поиском того, что уже было сделано в этой области, и вышли на нескольких ученых и мыслителей, среди кото­рых выделяется Декарт, выдвинувший в одном из замечательных писем королеве Швеции Кристине идею о точке соединения мышления и телесной подвижности. Спустя почти триста лет Брентано вводит в психологию понятие интенциональности, которое в свое время вновь начала использовать схоластика, комментировавшая Аристотеля. Но именно у Гуссерля исследование интенциональности принимает исчерпывающий характер, в частности в его работе «Ideas relativas a una fenomenologia pura у una filosofia fenomenologica» («Идеи по поводу чистой феноменологии и феноменологическая философия»). Поставив под сом­нение данные внешнего и даже данные внутрен­него мира и следуя в русле лучших традиций строгой рефлексии, Гуссерль открыл дорогу мыш­лению к достижению независимости по отноше­нию к материальности феноменов, которое к тому времени задыхалось в тисках гегелевского абсо­лютного идеализма, с одной стороны, и стреми­тельно развивавшихся в тот период физико-естест­венных наук, с другой стороны. Он не остановился на простом изучении гилетической (греч. hyle -материальный), материальной данности, а прибег­нул к эйдетической редукции, после которой доро­га назад становится невозможной. Что касается пространственности представления в целом, ее сле­дует рассматривать как некую форму, от которой различные содержания не могут быть независи­мыми. Она подтверждает, хотя и в разной сте­пени, что цвет любого зрительного образа не независим от протяженности. Этот момент имеет фундаментальное значение, так как утверждает форму протяженности в качестве условия любого представления. И именно в таком виде мы берем это утверждение как теоретическую основу фор­мулируемой гипотезы о пространстве представления.

Все выше сказанное, тем не менее, требует неко­торых дополнительных пояснений, которые мы считаем очень важными. Во-первых, .ощущение мы должны понимать как регистрацию внешнего или внутреннего раздражителя, которая осущест­вляется при его обнаружении и изменяет тональ­ность работы задействованного органа чувств. С другой стороны, восприятие мы трактуем как реализуемое сознанием размещение в каком-либо порядке ощущений, относящихся к одному или нескольким органам чувств. Нам прекрасно известно, что феномен структурирования имеет мес­то в самом элементарном ощущении, но, отдавая должное классической психологии в том, что она в известной степени приблизилась к поднятой нами теме, мы не будем слишком долго обсуждать предыдущие определения. Наконец, в том, что ка­сается образа, мы скажем, что в нашем случае речь идет о структурированном и формализован­ном представлении ощущений или восприятий, происходящих или происшедших из внешнего или из внутреннего мира, которые именно в силу осуществляемой структурализации не могут рассмат­риваться как абсолютные и пассивные «копии» ощущений, как это полагала наивная психология. Ведя спор с атомистической психологией, мы приходим к выводу, что как ощущения, так и восприятия и образы являются формами сознания и что более правильно было бы говорить о «созна­нии ощущения», «сознании восприятия» и «соз­нании образа», причем для этого нам вовсе не требуется вставать на позиции апперцепции. Мы просто хотим сказать, что сознание изменяет свой модус, что оно и есть модус, например, «эмоцио­нальное», «выжидательное» и т.п. сознание. Из идеи интенциональности со всей очевидностью вытекает тот факт, что может быть только соз­нание чего-то и что это «что-то» не в состоянии избежать обретения пространственности при фор­мировании представления. Так же как любое представление как акт сознания относится к пред­ставляемому объекту и не может быть отделено от него, поскольку образует вместе с ним единую структуру, так и факт представления какого-либо объекта включает в образующуюся пространственность соответствующий акт сознания. Поэтому, какие эксперименты не проводились бы с внеш­ними представлениями, в основе которых лежат пять классических органов чувств, а равно и с внутренними, источник которых лежит в области синестезии или кинесики, в любом случае им бу­дут присущи характеристики пространственности. С другой стороны, пространственность ощуще­ния и восприятия соотносится с положением в «местах» тела, в которых расположены рецепто­ры, и то же самое нужно сказать и о соответ­ствующих представлениях. Например, представить себе зубную боль, переставшую доставлять стра­дания, значит попытаться воссоздать ее точно в том же месте полости рта, а не в ноге. Это очевид­но и относится ко всем представлениям. Но имен­но здесь встает один из наиболее интересных воп­росов. Дело в том, что образ может изменяться до такой степени, что воссоздаваемый первона­чальный объект становится неузнаваемым. В наив­ной психологии подобная «деформация» рассмат­ривалась как один из основных недостатков об­раза. Эта идея не вызывала у нее сомнения: если образ суть простая копия ощущения, помогающе­го памяти вспоминать, т.е. представляет собой орудие того, что они именуют словом «память», любое искажение является чуть ли не грехом по отношению к «натуре», который должен был стать объектом энергичного курса лечения, назначаемо­го тогдашними психиатрами тем несчастным, кто, искажая действительность, преступали все мыс­лимые границы. Однако, шутки в сторону. Было совершенно ясно, и по-другому быть не могло, что натурализм заполонял психологию так же, как и искусство, и политику, и экономику. Но ведь дело в том, что этот «дефект» образа, приводящий к его искажению, преобразованию и, наконец, пере­ходу (как это происходит во сне) от одного источ­ника восприятия к другому источнику, свидетель­ствует не только о пластичности феномена, но и о его чрезвычайно высокой активности.

Нет необходимости говорить о том, что разви­вать любое предлагаемое высказывание означа­ло бы выходить далеко за рамки нашей лекции, и поэтому вернемся к первоначальной мысли о рассмотрении наиболее важных узлов нашего ис­следования. Среди прочих мы выделяем и вопрос о функционировании образа на различных уров­нях сознания и порождения им действий двига­тельного характера, направленность которых за­висит от его внешнего или внутреннего положе­ния. Для того, чтобы подтвердить сказанное, сле­дует убедиться, что один и тот же образ застав­ляет бодрствующего субъекта вытянуть вперед руку, но, воспроизведенный в процессе сна, не вызывает тех же импульсов в данной конечности, за исключением редких случаев нарушенного сна или сомнабулизма, когда образ стремится занять внешнее положение по отношению к пространству представления. Но даже и в состоянии бодрство­вания случается, что сильное эмоциональное воз­действие приводит к тому, что образ бегства или неприятия настолько глубоко воспринимается субъектом, что в конечном счете его тело оказы­вается парализованным. И, наоборот, в случаях расстройства сознания можно убедиться в том, как проекция образов, т.е. галлюцинации резко увеличивают телесную активность по отношению к источникам восприятия, находящимся в сме­щенном положении и передающим то, что вновь порождает внутренний мир. Таким образом, рас­положение образа в различных местах и на раз­личных глубинах пространства представления пробуждает телесную активность. Однако следует помнить, что мы ведем речь об образах, в основе которых лежат различные группы ощущений, при­чем неважно внешние они или внутренние, и если говорить о синестезических образах, функциони­рующих на глубине и в месте, которое соответ­ствует кинесическому образу, мы видим, что в ко­нечном счете именно они воздействуют на тело «изнутри», побуждая его прийти в движение. Но в каком направлении будет двигаться тело, если вынос внутренних феноменов вовне входит в ком­петенцию кинесики? Его путь должны будут «наме­тить» другие представления, те, у которых сенсор­ную основу составят внешние ощущения. И нао­борот, представив себе свою руку вытянутой впе­ред, я смогу убедиться, что этот факт сам по себе не приводит ее в движение и что я только намечу его направление (как об этом свидетельствует ощущение изменения мускульного тонуса), тогда как рука должна будет начать двигаться после того, как визуальный образ преобразуется в кинесический.

Чуть дальше мы рассматриваем темы природы пространства представления и .понятия соприсут­ствия, горизонта и ландшафта в системе пред­ставления. Здесь вряд ли что можно добавить к тому, что сказано в 3 и 4 параграфах 3 главы ра­боты «Психология образа», разве что несколько слов по поводу заключительного вывода.

«Таким образом, речь у нас шла не о простран­стве представления в себе и не о психическом квазипространстве. Мы говорили о том, что пред­ставление как таковое не может быть независи­мым от пространственности, из чего вовсе не сле­дует утверждение о том, что представление занимает какое-то пространство. Мы всего лишь имели в виду форму пространственного представления. Итак, когда мы не упоминаем о представлении, а говорим о «пространстве представления», мы де­лаем это потому, что рассматриваем совокупность

внутренних восприятий и образов, которые задают регистр и тон тела и сознания так, что я узнаю себя как «я», узнаю себя как «целое», несмотря на ощущение течения и изменения. Таким образом это «пространство представления» является тако­вым не потому, что представляет собой некий пустой контейнер, который должен быть наполнен феноменами сознания, а потому, что по своей природе оно является представлением, и когда возникают определенные образы, сознание может предъявить их только в форме протяженности. Мы также могли бы сделать упор и на материальном аспекте представляемой вещи, имея в виду ее субстанциальность, что вовсе не означало бы трактовку образа в том смысле, в котором о нем говорят физика или химия. В этом случае мы име­ли бы в виду гилетические, материальные дан­ности, которые восходят, к материальности ощу­щения, не являясь самой материальностью. Ни­кому в голову, конечно, не придет мысль о том, что сознание имеет цвет, или о том, что это рас­цвеченный континент, исходя из факта, что зри­тельные представления сформировались на осно­вании цветовых ощущений. Однако здесь есть одна трудность. Когда мы говорим о том, что пространство представления показывает наличие разных уровней и глубин, разве мы имеем в виду объемное, трехмерное пространство или утверж­даем, что структура восприятие-представление моей синестезии представляется мне объемной? Вне всякого сомнения, речь идет о втором случае, и именно благодаря этому представления могут появляться вверху или внизу, справа или слева, впереди или сзади, вовне или внутри, а «взгляд» наблюдающего за представлением также занимает какое-то место, в определенной перспективе, по отношению к образу. ...Мы можем рассматривать пространство пред­ставления как «сцену», на которой дается пред­ставление, исключая из нее упомянутый «взгляд». Очевидно, что на такой сцене разворачивается структура образа, в распоряжении которого есть или были многочисленные источники восприятия, а также восприятия предыдущих образов.

У каждой структуры представления имеется множество альтернатив, которые, не разверты­ваясь полностью, функционируют соприсутствуя и сопровождая выстраивающиеся на «сцене» об­разы. Конечно, мы здесь не говорим о «явных» и «латентных» содержаниях, как не говорим и о ассоциативных путях, уводящих образ в том или другом направлении». Поясним это на следую­щем примере: когда я представляю себе один из предметов обстановки моей комнаты, другие пред­меты той же обстановки, хотя и не присутствуют на «сцене», сопровождают в форме соприсутствия представляемый предмет; все они делят вместе ту же среду, в которой задан предмет, и благодаря этой области, включающей не присутствующие в ней другие предметы, я могу по своему усмотре­нию сделать так, что те или иные предметы будут перемещаться в пределах, ограничивающих то, что я обозначаю как «моя комната». Такие облас­ти также располагаются в определенном порядке по отношению друг к другу как совокупности не только образов, но и выражений, значений и отно­шений. Каждую область или совокупность таковых я могу отличить от других благодаря «горизон­там», представляющим собой особого рода гра­ницы, которые указывают мне мыслимое располо­жение и кроме того позволяют мне перемещаться в разных мыслимых временах и пространствах. «Когда я воспринимаю внешний мир, когда я ежедневно открываю ему себя, я конституирую его не только представлениями, позволяющими мне узнавать и действовать, но также и сопри­сутствующими системами представлений. Этот структурированный мною мир я называю «ланд­шафтом» и убеждаюсь, что восприятие мира всег­да есть узнавание и интерпретация действитель­ности в соответствии с моим ландшафтом. Мир, принимаемый мною за самое действительность, есть моя собственная биография в действии, а мое трансформирующее действие в мире есть моя собственная трансформация. Поэтому, когда я го­ворю о моем внутреннем мире, я также говорю и о моей интерпретации этого мира, и о трансформа­ции, которую я в нем осуществляю.

Проводимые до сих пор различия между «внут­ренним» пространством и «внешним» простран­ством, которые основывались на фиксировании предела, устанавливаемого синестезико-тактиль-ными восприятиями, становятся невозможными, когда речь заходит об этой глобальности созна­ния в мире, сознания, для которого мир представ­ляет собой его «ландшафт», а «я» — его «взгляд». Такой модус сознания в мире есть в основном способ действия в перспективе, и его непосред­ственным пространственным референтом является само тело, а не только интратело. Однако дело в том, что тело, будучи объектом мира, в то же время есть объект ландшафта и объект трансфор­мации. В своем конечном виде тело становится искусственным органом, протезом человеческой интенциональности.

Если образы позволят узнавать и действовать сообразно с тем, как будет складываться струк­тура ландшафта у индивидуумов и у народов, сообразно с тем, какими будут их потребности (или с тем, что они будут считать своими потреб­ностями), в соответствии с этим они и будут стре­миться преобразовывать мир. Завершая комментарии к работе «Психология образа», я добавлю, что в формировании ланд­шафта в форме соприсутствия участвуют этичес­кие содержания, своего рода верования или отно­шения между верованиями, не поддающиеся ра­циональному утверждению, которые, сопровождая каждое изъяснение и каждое действие, составляют основу раскрывающейся миру человеческой жизни. Следовательно, будущая теория деятельности должна уяснить себе, каким образом данная дея­тельность, начиная с самого элементарного своего выражения, становится возможной, как получа­ется, что деятельность человека не является прос­тым отражением окружающих условий и каким образом, преобразуя мир, она преобразует и са­мого ее субъекта. Выводы этой теории, а также намеченные в соответствии с ними направления движения будут иметь большое значение не только с точки зрения будущей этики, но и в смысле пер­спективных возможностей прогресса человечества.



А сейчас мы должны, не теряя времени, перейти к комментарии второго эссе представляемой книги. Работа «Историологические дискуссии» ставит перед собой задачу изучить предварительные ус­ловия, необходимые для обоснования того, что мы обозначаем термином «историология». Чтобы на­чать дискуссию, под сомнение ставится возмож­ность использования еще в течение длительного времени обозначения «историография» и «филосо­фия истории», так как до сегодняшнего дня в них вкладывали настолько разные смыслы, что уже трудно определенно сказать к какому пред­мету они относятся. Термин «историология» был впервые предложен Ортега-и-Гассетом в 1928 году, в его работе «Философия истории Гегеля и исто­риология». В одном из примечаний к нашему эссе мы цитируем следующее высказывание испанского философа: «В современной историографии и филологии неприемлем разрыв между точностью, которой придерживаются при получении и использовании данных, и неточностью, более того, ин­теллектуальной нищетой, отмечаемых при исполь­зовании конструктивных идей. Против такого по­ложения вещей в царстве истории восстает исто­риология. Ею движет убежденность в том, что история, как любая другая эмпирическая наука, должна быть прежде всего основной постройкой, а не «пристройкой»... Одной сотой данных, кото­рые уже давно собраны и очищены от всего на­носного, было достаточно для того, чтобы создать нечто, в научном отношении намного более досто­верное и существенное, чем то, что на деле нам предлагают книги по истории». В продолжение этого спора, начавшегося очень давно, в нашем эссе об историологии говорится о том, что это должна быть стройная теория, в которой истори­ческие данные не могут располагаться один рядом с другим или использоваться, как если это была бы простая «хроника» событий. В противном случае возникает опасность лишения исторического фак­та всякого его значения. Стремление иметь Исто­рию (с большой буквы), чуждую какой бы то ни было интерпретации, это абсурд, сведший на нет многочисленные усилия старой историографии. В нашей работе исследуются, начиная с Геро­дота, взгляды на исторический факт, исходя из того, что историки привносили свой ландшафт в описание событий. Так удалось подметить не ме­нее четырех искажений, допускавшихся историчес­ким видением. Во-первых, преднамеренность вве­дения в описание собственно момента времени, в котором живет историк, чтобы подчеркнуть или свести до минимума значение фактов в соответ­ствии со своим видением перспективы. Этот изъян наблюдается в подаче материала и негативно сказывается на передаче не только фактов, но и мифов, и преданий, и религиозных или литератур­ных источников. Во-вторых, манипулирование ис­точниками, и здесь подлог настолько очевиден, что не заслуживает сколько-нибудь серьезного комментария. Третий недостаток заключается в упрощении или стереотипизации излагаемого ма­териала, что позволяет выпячивать или дискре­дитировать факты, подгоняя их под более или менее приемлемую схему. Стремление не пере­трудиться и у авторов, и у читателей этих произ­ведений так велико, что обычно большие тиражи сочетаются с невысокой научной ценностью. В этих трудах правдивая информация зачастую подменяется «историями», «россказнями» или све­дениями, полученными из вторых рук. Что каса­ется четвертого вида искажений, подмеченных нами, речь идет о «цензоре», который сидит не только на кончике пера историка, но и в голове читателя. Подобная цензура препятствует нор­мальному распространению новых воззрений, по­скольку сам исторический момент с присущим ему набором верований образует на их пути пре­граду, преодолеть которую позволят только время или драматические события, развенчивающие об­щепринятые взгляды.

В нашей работе в общем рассмотрены факто­ры, затрудняющие оценку опосредованных собы­тий, но чувство досады тем более велико при виде того, что даже при изложении непосредственной, собственной, автобиографической истории субъект рассказывает самому себе или третьим лицам о не имевших места или откровенно искаженных со­бытиях, и все это одновременно, в рамках систе­мы интерпретации, выйти за которые невозможно. Если это так, что же тогда только не должно произойти с событиями, которые историк сам не пережил и которые принадлежат к тому, что мы называем «опосредованной историей».

Как бы то ни было, все сказанное отнюдь не пробуждает в нас исторический скептицизм благодаря тому, что мы признали необходимость конструктивного характера историологии, кото­рая, конечно, должна отвечать определенным тре­бованиям, если хочет, чтобы ее считали подлин­ной наукой.

Работа «Историологические дискуссии» продол­жает спор, но теперь с тем, что мы называем «концепции истории без темпорального основа­ния». Мы так говорим об этом в 1 параграфе 2 главы: «Кажется, что в многочисленных систе­мах, в которых в зачаточном состоянии присут­ствует историология, все усилия направлены на объяснение датированности, данного момента при­нятого календаря, дробя на мелкие части идею о том, почему произошли события, как они прои­зошли или как должны были бы произойти, и обходя стороной вопрос о том, что значит «про­исходить» и каким образом, в общем, появляется возможность того, чтобы что-то происходило». Все те, кто принялся за возведение величествен­ных храмов философии истории, не ответив при этом на фундаментальный вопрос о природе про­исходящего, предложили нам историю апробиро­ванных гражданских дат, лишенную измерения, именуемого темпоральностью, необходимого для ее восприятия.

В общем и целом мы видим, что в этом случае возобладала концепция времени, присущая наив­ному восприятию и выстраивающая факты вне-структурно, от предыдущего явления к последующему, в линейной последовательности, где каждое событие расположено «одно рядом с другим», и при этом отсутствует понимание того, каким об­разом один момент перерастает в другой, и воз­можность, в конечном счете, восприятия глубин­ной трансформации фактов. Ибо утверждение то­го, что некое событие развивается от момента А к моменту Б и далее к моменту п, из прошлого через настоящее с проекцией в будущее, говорит нам всего лишь о местоположении наблюдателя в условно датированном времени с акцентом на восприятие собственно времени, в котором нахо­дится наблюдатель, раздвигающий границы вос­принимаемого времени «назад» и «вперед», и то же самое проделывают и стрелки его часов, чтобы показать, что время течет. Понять все это нетруд­но, если заранее знать, что любому восприятию и представлению придается форма «пространства». Пусть так, но почему время должно течь откуда-то сзади куда-то вперед, а не, скажем, наоборот или в форме непредвиденных «скачков»? На этот воп­рос нельзя ответить простым «потому, что это так и есть». Если каждое «сейчас» представляет со­бой «с обеих сторон» неопределенную последова­тельность мгновений, напрашивается вывод о том, что время бесконечно, и согласиться с этой пред­полагаемой «действительностью» означает пере­стать видеть конечность смотрящего и переме­щаться по жизни с ощущением, что пребывание среди вещей бесконечно, хотя в форме соощущения известно, что у жизни есть конец. Таким об­разом, «вещи, которые нужно сделать», непод­властны смерти, переживаемой каждым мгнове­нием, и поэтому «есть еще время на определен­ные вещи», потому что «есть» относится к «вещам», и само течение жизни превращается в вещь, натурализуется.

Натуралистическая концепция времени, которой до сегодняшнего дня были заражены историогра­фия и философия истории, покоится на веровании в то, что при строительстве исторического времени человек остается пассивным, и на этом основании человеческую историю стали рассматривать как «отражение», эпифеномен или простой шкив при­вода естественных событий. И когда при кажу­щемся скачке из натурального в социальное на­чали говорить о совокупности людей как творце исторического факта, оказалось, что это все тот же натурализм с его наивным видением времени, при котором общество «растянулось в пространстве».

Рассуждая строго и рассудительно, мы прихо­дим к пониманию того, что в любом человеческом деянии временные отрезки не следуют «в естествен­ной форме» один за другим, а происходит конст­руктивное взаимодействие прошлых, настоящих и будущих мгновений, причем происшедшее как память и знание так же определенно, как и планы, на реализацию которых направлено современное действие. Тот факт, что у человека «натура» есть не так, как ока есть у любого предмета, и что его устремленность направлена на преодоление природных определенностей, свидетельствует о его глубинной историчности. Человек сам себя конституирует и создает в ходе своей деятель­ности в мире и тем самым наделяет смыслом и его движение, и непреднамеренный абсурд природы. Конечность, выраженная во времени и в простран­стве, присутствует как первое абсурдное, лишен­ное смысла, условие, налагаемое природой на че­ловеческую жизнь с ее очевидными болью и стра­даниями. Борьба против этого абсурда, преодоление боли и страдания — вот что придает смысл длительному историческому процессу.

Мы не будем здесь продолжать долгий и труд­ный спор по поводу проблемы темпоральности, темы человеческого тела и его трансформации и мира природы как растущего искусственного ор­гана общества, а остановимся на основных идеях, которые в виде гипотезы утверждаются в нашем эссе.

Во-первых, отнюдь не стремясь располагать со­бытия в линию, «одно рядом с другим», мы иссле­дуем историческое и социальное конституирование человеческой жизни в поисках внутренней темпоральности ее трансформации. Затем просле­живаем сосуществование на одной исторической сцене поколений, родившихся в разные моменты и обладающих неоднородными ландшафтами фор­мирования, опыта и устремленности. Генерационная диалектика, т.е. борьба за контроль над цент­ром социального пространства выявляется при сравнении темпоральных аккумуляций, среди ко­торых превалирует прошлое, настоящее или буду­щее и которые представлены поколениями раз­ного возраста. Ландшафты каждого поколения с субстратом присущих им верований в свою оче­редь придают динамичность их деятельности, направленной в мир. Знание того, что рождение и смерть поколений суть факт биологический, не позволяет нам биологизировать их диалектику. Поэтому наивная концепция поколений, в соответ­ствии с которой «молодежь революционна, люди среднего возраста становятся консерваторами и пожилые — реакционерами», в многочисленных аналитических работах встречает резкое возра­жение, не считаясь с которым, мы придем к новому натуралистическому мифу, где коррелятом будет прославление молодого поколения. Знаком генерационной диалектики в каждый историчес­кий момент должна будет служить устремленность каждого поколения в будущее, направленная на трансформацию или консервацию. Конечно, на одной и той же исторической сцене одновременно сосуществуют больше трех поколений, но глав­ная роль будет принадлежать тем, кого мы уже назвали, т.е. поколениям, примыкающим друг к другу, а не тем, кто существует «в форме сопри­сутствия», не детям и не людям преклонного воз­раста. Но поскольку вся структура историческо­го момента претерпевает трансформацию, ее знак меняется по мере того, как дети становятся мо­лодыми людьми, а люди среднего возраста -- по­жилыми. Этот исторический континуум позволяет нам увидеть темпоральность в действии и понять людей как творцов своей истории.

Итак, поняв действие темпоральности, мы извле­каем из наших историологических дискуссий не­которые моменты, которые в сочетании с тем, что было исследовано в психологии образа по отноше­нию к пространству представления, возможно позволят нам обосновать полную теорию деятельности.

Это все, благодарю вас.
Буэнос-Айрес, 4 октября 1990 г.
Предисловие

Услышав наши слова «пространство представления», кто-то возможно подумает, что речь идет о своего рода «континенте», внутри которого даны определенные «содержания» сознания. Если этот кто-то к тому же полагает, что упомянутые «содержания» представляют собой образы, действующие к-ак чистые копии восприятия, нам придется преодолеть некоторые трудности, прежде чем мы придем к согласию. В самом деле, тот, кто так думает, смотрит на мир глазами наивной психологии, этой данницы естественных наук, безоговорочно принимающей положение о том, что психические феномены следует изучать с материальной точки зрения.

Мы считаем уместным сразу же предупредить, что наш взгляд на тему сознания и его функции исключает вышеупомянутое предположение. Для нас сознание означает интенциональность, нечто, конечно, несуществующее в природном феномене и совершенно чуждое наукам, занятым изучением материальности феноменов.

В этой работе мы стремимся показать, что образ есть активный модус сознания в мире, модус, который не может быть независимым от простран-ственности и многочисленные функции которого зависят от позиции, занимаемой им в этой прост-ранственности.

Мендоса (Аргентина), ноябрь 1988.

I.

ПРОБЛЕМА ПРОСТРАНСТВА В ИЗУЧЕНИИ ФЕНОМЕНОВ СОЗНАНИЯ



1. К истории вопроса

Чрезвычайно любопытным представляется тот факт, что многие психологи, упоминая феномены, производимые ощущением, располагали их во внешнем пространстве, и затем говорили о представляемых фактах (как будто речь шла о копиях воспринимаемого), нисколько не заботясь о том, «где» будут обнаружены эти феномены. Они вероятно посчитали, что описание фактов сознания в их связи с протеканием (не объясняя, в чем состояло такое протекание) и интерпретация источников этих фактов как определяющих причин (расположенных во внешнем пространстве) исчерпывали тему первых вопросов и ответов, которые им следовало дать, чтобы обосновать свою науку. Они предположили, что время, в котором проявляют себя феномены (как внешние, так и внутренние), было абсолютным, и что пространство было значимым только для внешней действительности, но не для сознания, так как в своих образах, снах и галлюцинациях сознание часто искажало время.

Некоторые из этих психологов разумеется не оставляли попыток понять,относилась ли способ ность представлять к душе, к мозгу или еще к чему-нибудь. Здесь мы не можем не вспомнить знаменитое письмо Декарта к королеве Швеции

Кристине, в котором упоминание о «точке соединения» между душой и телом было призвано объяснить факт мышления и волевой деятельности, приводящих в действие человеческую машину. Удивительно только, что именно философ, приблизивший нас к пониманию непосредственных и не вызывающих сомнения данных мышления, не обратил внимания на тему пространственности представления как данности, независимой от пространственности, доставляемой органам чувств внешними источниками. С другой стороны, Декарт как создатель геометрической оптики и аналитической геометрии был знаком с вопросом точного местоположения явлений в пространстве. Располагая в то время всеми необходимыми элементами (с одной стороны, его сомнение как метод и, с другой стороны, его знания о местоположении явлений в пространстве), он был в одном шаге от окончательного воплощения идеи о местоположении представления в разных «точках* пространства сознания.

Потребовалось почти триста лет, чтобы понятие представления отделилось от наивного пространственного восприятия и получило собственное значение на основе переоценки (на самом деле, воссоздания) идеи интенциональности, которая уже была отмечена схоластами, изучавшими труды Аристотеля. Эта заслуга принадлежит Ф. Брен-тано. Занимающая нас проблема упоминается у

32

него многократно, и если он не формулирует ее в полном объеме, то по крайней мере закладывает основание для продвижения в верном направлении.



Именно работа одного из учеников Брентано позволила вплотную подойти к решению этого вопроса и перейти к выводам, которые, по нашему мнению, привели к коренным изменениям не только в области психологии (являющейся, видимо, почвой для развития этих тем), но и многих других дисциплин.

Так обстояли дела, когда в работе «Исследование чистой феноменологии и феноменологическая философия» (букв. «Идеи по поводу чистой феноменологии...») Гуссерль занялся изучением региональной «идеи» вещи вообще как того тождественного нечто, что пребывает среди бесконечностей определенного движения той или иной формы и проявляется в соответствующих бесконечных рядах ноэм, также имеющих определенные формы. Вещь дана в своей идеальной сущности res tempo-ralis в необходимой временной «форме», дана в своей идеальной сущности res materialis в ее сущностном единстве и дана в своей идеальной сущности res extensa в пространственной «форме», несмотря на изменения бесконечно разнообразных форм или, в зависимости от обстоятельств (при неизменной форме), несмотря на изменения местоположения, которые также могут быть бесконечно разнообразными, или «подвижности» in infinitum. «Так, говорит Гуссерль, мы воспринимаем «идею» пространства и включенные в нее «идеи». Проблема происхождения представления о пространстве в его различных выражениях, в которых оно предстает как интуитивное единство1, подвергается феноменологическому анализу.

Гуссерль таким образом поместил нас в поле эйдетической редукции, и в целом мы извлекли из его работы множество уроков, но наш интерес

1 То, что мы, существа в феноменологическом отношении наивные, принимаем за чистые facta, а именно: что нам, «людям», открывается протяженная вешь, всегда с известной «направленностью», например, в поле визуального восприятия, устремленная вверх и вниз, вправо и влево, в близость и в дальность; что мы можем видеть вещь только на определенной «глубине» или на определенном «расстоянии»; что все меняющиеся расстояния, на которых она видна, соотносятся с центром всех устремлений вглубь, невидимым, но как идеальная предельная точка, хорошо нам известным и «локализуемым» нами в голове; все эти предполагаемые видимости или случайности интуиции пространства, чуждые «истинному» «объективному» пространству, проявляют себя в мельчайших эмпирических подробностях как существенные необходимости. Таким образом, становится очевидным, что то, что мы именуем протяженной вещью, не только нами, людьми, но и Богом как идеальным представителем абсолютного' знания, воспринимается интуитивно только посредством виднмостей, в которых она дана и должна быть дана «в перспективе», с изменением многообразных, но определенных модусов и с изменяющимися «направленностями». Сейчас необходимо не только обосновать это как общий тезис, но и не упустить из виду все его специфические формы. Проблема происхождения представления о пространстве, глубинный, феноменологический смысл которого до сих пор не был схвачен, подвергается феноменологическому анализу так же, как смысл всех ноэматических (ноэтических) феноменов, в которых интуитивно предстает пространство и «конституируется» как единство видимостей, единство описательных модусов самораскрытия, пространственное». Э. Гуссерль. Ideas relatives a una fenomenologia pura y una filosofia fenomeno-logica, FCE, Mexico, 1986, paragrafo 150. (Исследование чистой феноменологии и феноменологическая философия).

34

больше относится к феноменологической психологии, чем к феноменологической философии, и хотя мы довольно часто не будем придерживаться эпохе, неотъемлемого элемента гуссерлевского метода, это вовсе не означает, что такая непоследовательность нам безразлична, так как к подобным отступлениям мы прибегнем во имя более точного объяснения наших воззрений. С другой стороны, могло бы так случиться, что если бы вопрос, названный нами «пространством представления», не рассматривался постгуссерлевской психологией, следовало бы пересмотреть некоторые ее положения. В любом случае было бы несправедливо приписывать нам наивный возврат в мир «натуралистического психического»2.



2 В 6 параграфе эпилога Гуссерль пишет; «Тому, кто живет в мире умственных привычек натуралистической науки, с любой натуралистической точки кажется, когда он рассматривает чисто психическое бытие или психическую жизнь, что это есть поток событий, подобный натуральному, но в квазипространстве сознания. В принципе, здесь совершенно безразлично аккумулируются ли психические данные «атомистически», как кучи песка, хотя и подчиненные действию эмпирических законов, или же рассматриваются как части разных целых, возникающие под действием эмпирической или априорной необходимости, но они могут быть даны только как такие части, как верхушка, скажем, совокупности всего сознания, связанная с неизменной формой всеобщности. Другими словами, как атомистическая, так и структуральная психология в принципе не выходят за рамки психологического «натурализма», который, если принять во внимание выражение «сокровенный смысл», можно также назвать «сенсуализмом». Очевидно, что в этом наследственном натурализме сохраняется и брентановская психология интенцио-нальности, хотя именно Брентано произвел переворот в психологии, введя в нее в качестве фундаментального и универсального описательного понятия понятие интен-Циональности». Там же, стр. 389 и далее.

Наконец, следует сказать, что наши заботы связаны не с «проблемой происхождения представления о пространстве», а, наоборот, с проблемой «пространства», которое сопутствует всякому представлению и в котором дано всякое представление. Но, так как «пространство» представления не независимо от самих представлений, чем еще мы могли бы считать такое «пространство», если не сознанием пространственности в любом представлении? И если именно в этом направлении мы ведем наше исследование, ничто не мешает нам при интроспективном (и, следовательно, наивном) наблюдении за любым представлением и при интроспективном же наблюдении за пространственностью представления обратиться к актам сознания, имеющим отношение к пространственности, и впоследствии прибегнуть к феноменологической редукции или оставить ее на потом, нисколько не отрицая тем самым ее значения. Если бы это было так, самое большее можно было бы сказать, что описание было неполным.

В заключение, касаясь истории вопроса, мы должны отметить, что еще Бинсвангер1 проделал определенную работу, занимаясь описанием пространственности феноменов представления, но ему тем не менее не удалось понять глубинное значение того, «где» даны представления.

3 Ludwig Binswanger. Grundformen und Erkenntnis menschlichen Daseins, Niehans, Zurich, 1953; Ausgewahlte Vortrage und Aufsatze, Francke Berna. 1955. CM. Herni Niel: "La psychanalyse existentiale de Ludwig Binswanger", в Critique, октябрь. 1957. Цит. Фернан-Люсьен Мюллер в Historia de la psicologia, FCE, Madrid, 1976, стр 374 и далее.

36

2. Различия между ощущением, восприятием и образом



Определение ощущения путем описания функционирования афферентных нервных волокон, передающих импульсы от рецептора в центральную нервную систему, или другим подобным образом, входит в компетенцию физиологии, но никак не психологии, и потому представляется бесполезным с точки зрения преследуемых нами целей.

Также делались попытки определить ощущение как любой из общего числа отмеченных случаев, которые могут иметь место в рамках варианта, определяемого по формуле (ВП-НП)/ДП, где ВП -- верхний порог, НП -~ нижний порог, ДП -дифференциальный порог. Но дело в том, что подобная форма (и, в общем, все способы показать атомистическую сущность) представления вещей не позволяет понять функцию исследуемого элемента, а всего лишь обращает наше внимание на структуру (например, восприятия), чтобы вычленить из данного окружения ее «конститутивные» элементы и уже с этой позиции попытаться снова объяснить структуру.

Временно ощущение мы будем понимать как регистрацию внешнего или внутреннего раздражителя, которая осуществляется при его обнаружении и изменяет тональность работы задействованного органа чувств. Однако исследование ощущения должно быть продолжено в том случае, когда мы убеждаемся, что есть ощущения, сопровождающие акты мышления, запоминания, апперцепции и т.д. Во всех случаях происходит варьирование тональности функционирования какого-либо органа чувств или ряда органов (когда речь идет о синестезии), но тем не менее очевидно, что акт мышления «чувствуется» в другой форме и другим способом нежели какой-либо внешний объект. В таком случае ощущение предстает как образование некой структуры, осуществляемое сознанием в процессе реализации своей обычной синтетической функции, но при этом подвергается произвольному анализу в целях описания первичного источника, в целях описания органа чувств, из которого исходит порождающий его импульс.

Что касается восприятия, ему давались разные определения, подобные, например, следующему. «Акт, позволяющий заметить внешние объекты, их качества или отношения, и следующий непосредственно за сенсорными процессами, в отличие от памяти или других мыслительных процессов». Мы, со своей стороны, под восприятием будем понимать формирование структуры ощущений, осуществляемое сознанием, соотносящимся с одним или несколькими органами чувств.

Наконец, образ характеризовался так: «Элемент опыта, порожденный центрально и наделенный всеми атрибутами ощущения».

Мы предпочитаем понимать образ как структурированное и формализованное представление ощущений или восприятий, происходящих или происшедших из внешней или внутренней среды. Таким образом, это не «копия», а синтез, интенция и, следовательно, не абсолютная пассивность

сознания4.

4 У этого спора давняя история. В своем критическом исследовании различных концепций воображения Сартр пишет: «Ассоцианизм по-прежнему жив в лице отдельных отставших от времени сторонников церебральных локализаций; в скрытом виде он присутствует в работах многих авторов, не сумевших, несмотря на все свои усилия, избавиться от него. Картезианство с его чистым мышлением 38


3. Идея о «модусе сознания в мире» как противопоставлении дескриптивного собирания интерпретациям, провозглашаемым наивной психологией

Нам следует снова утвердить в правах идею о том, что все ощущения, восприятия и образы

способным заменить образ там, где речь идет о воображении, у Бюлера обрело второе дыхание. Очень многие психологи в конечном счете придерживаются, вместе с Пей-лаубом, тезиса о предустановленной гармонии Лейбница. Такие экспериментаторы, как Бине, и психологи из Вюрц-бурга утверждают, что ими установлено существование безобразного мышления. Другие психологи, не менее скрупулезные в своем отношении к фактам, такие как Титченер и Рибо, отрицают не только существование, но даже возможность мышления такого рода. Словом, мы не ушли дальше Лейбница того периода, когда он, отвечая Локку, публиковал свои «Новые опыты».

Итак, исходная точка остается неизменной. Во-первых, сохраняется старая концепция образа. Конечно, она стала более гибкой. Работы, подобные тем, что проводил Шпейер, показали, что жизнь есть и там, где тридцать лет назад не было ничего, кроме застывших элементов. На небосклоне мышления, в сумерках пробиваются первые лучи образов; под взглядом сознания образ трансформируется. Исследования Филиппа выявили постепенную схематизацию образа* в подсознании. Теперь не отрицается существование родовых образов; в работах Мессера выявлено присутствие в сознании множества недетерминированных представлений, и берклиевский индивидуализм окончательно преодолен. С появлением работ Бергсона, Рево, д'Аллонна, Беза и других старое понятие схемы снова входит в моду. Однако принцип остается незыблемым: образ есть независимое психическое содержание, которое может служить опорой мышлению и в то же время подчиняется своим собственным законам; и хотя биологическая динамичность заменила собой традиционную механистическую концепцию, сутью образа по-прежнему остается его пассивность». J-P. Sartre, La imaginacion, Ed. Sudamericana, Buenos Aires, !973, pag. 68. представляют собой формы сознания, и, следовательно, было бы более правильно говорить о «сознании ощущения», «сознания восприятия» и «сознания образа». При этом мы отнюдь не встаем на позиции апперцепции (утверждающей осознание психического феномена). Мы просто говорим, что именно сознание само изменяет свой модус или, точнее говоря, сознание есть не что иное, как определенный модус, например, «эмоциональный», «выжидательный» и так далее.

Когда я воображаю себе какой-либо объект, мое сознание не находится где-то в стороне, не остается безучастным и пассивным по отношению к этой операции; в этом случае сознание как бы берет на себя определенное обязательство по отношению к тому, что становится объектом воображения. И даже в случае вышеупомянутой апперцепции следует говорить о сознании в апперцептивной позиции.

Из всего сказанного следует, что сознание может быть только сознанием чего-то и что это что-то соотносится с определенным миром (наивным, натуралистическим или феноменологическим; «внешним» или «внутренним»). Так, мы мало что добавляем к пониманию вопроса, когда при изучении состояния страха перед опасностью мы исходим, например, из предположения, что в исследуемом типе эмоций не заинтересованы другие функции сознания, что означает своего рода дескриптивную шизофрению. Между тем дело обстоит совсем не так, поскольку в страхе перед опасностью любое сознание находится в опасном положении, и даже когда оно может признать другие функции, такие как восприятие, рассуждение и запоминание, все они оказываются в том же положении, так как их

40

функционирование пронизано состоянием опасности и определяется опасностью. Таким образом сознание есть глобальный способ быть в мире и универсальная форма поведения при встрече с миром. Если о психических феноменах говорят с точки зрения синтеза, мы должны знать,о каком синтезе идет речь и какова наша исходная точка в стремлении понять,что нас разделяет с другими концепциями, которые также пользуются терминами «синтез», «всеобщность», «структура» и так далее5.



5 «Любой психический факт есть синтез, любой психический факт есть форма и имеет структуру. Таково утверждение, в котором сходятся все современные психологи. И, конечно, это положение полностью совпадает с данными рефлексии. К сожалению эти данные исходят из априорных идей: это согласуется с'данными внутреннего чувства, но не исходит из них. Из этого следует, что усилия психологов оказались аналогичными усилиям математиков, стремящихся найти континуум через дискретные элементы; психологи вознамерились выявить психический синтез, основываясь на элементах, добытых в результате априорного анализа определенных метафизико-логических элементов. Образ представляет собой один из таких элементов и, по нашему мнению, стал самой крупной неудачей синтетической психологии. Была предпринята попытка сделать образ более гибким, утончить его, сделать его таким тонким, таким прозрачным насколько это возможно, чтобы он не мешал конституированию синтезов. И когда некоторые авторы поняли, что даже в таком замаскированном виде образы неизбежно должны были разорвать непрерывность психического потока, они полностью их отринули как чисто схоластическую сущность. Но они не увидели, что их критика была направлена против определенной концепции образа, а не против образа как такового. Вся беда в том, что к образу подошли с идеей синтеза в руках, вместо того чтобы извлечь определенную концепцию синтеза из рефлек- ного» или какого-либо другого эпохального мифа, научные предпосылки которого сформулированы некорректно. Мы исходим из психологии сознания, допускающей наличие разных рабочих уровней и операций с преимуществом того или иного элемента в каждом психическом феномене, непременно включенном в действие глобального сознания.

4. Внутренняя регистрация предъявления образа в каком-либо «месте»

Нажатие каждой клавиши на расположенной передо мной клавиатуре приводит к появлению на соединенном с ней мониторе графического знака, который я воспринимаю зрительно. Я увязываю движение моих пальцев с каждой буквой, и фразы и предложения бегут автоматически, следуя за моей мыслью. Я опускаю веки и таким образом перестаю думать о предыдущем,их протекании, стремясь сосредоточиться на клавиатуре. Так или иначе она находится «там, впереди», представленная в зрительных образах, почти скопированная с восприятия, которое у меня было прежде чем я «блокировал» глаза. Я поднимаюсь со стула, делаю несколько шагов по комнате, снова опускаю веки и, вспомнив клавиатуру, воображаю ее себе в общем виде, расположенной за моей спиной, так как если я захочу увидеть ее в том виде, в каком она открывалась моему восприятию раньше, я должен поместить ее в положении «перед моими глазами». Для этого я или мысленно поворачиваю свое тело, или перемещаю аппарат из «внешнего пространства» до тех пор, пока он не будет расположен

44

напротив меня. Теперь прибор находится «перед моими глазами», но я осуществил перемещение пространства, так как перед собой, если я открою глаза, я увижу окно... Мне становится ясно, что положение объекта в представлении означает его место в неком «пространстве», которое может не совпадать с тем пространством, где имело место первоначальное восприятие.



При помощи воображения я также могу разместить клавиатуру на подоконнике находящегося передо мной окна и все это вместе удалить от себя или приблизить к себе. В случае необходимости я могу увеличить или уменьшить размеры своей сцены или отдельных ее компонентов, а также могу деформировать эти тела, и, наконец, ничто не помешает мне изменить их окраску.

В то же время я обнаруживаю ряд моментов, выходящих за пределы моих возможностей. Так, я не могу вообразить себе эти объекты без их окраски и тем более «прозрачными», так как эта «прозрачность» обозначит контуры или именно различия в цвете, или даже по-разному оттенит их. Очевидно, что я убеждаюсь в том, что протяженность и цвет не являются независимыми содержаниями, и поэтому я также не могу вообразить себе какой-либо цвет без протяженности. Именно это заставляет меня размышлять о том, что если я не могут представить себе цвет без протяженности, то протяженность представления также указывает на «пространственность», в которой помещается представляемый объект. Вот эта пространственность нас и интересует.
скачать


Смотрите также:
Приближение к вопросу
408.72kb.
Письмо от 11 марта 2011 г. N д23-957 по вопросу
34.31kb.
Рассказе И. Бунина «Господин из Сан- франциско»
55.26kb.
Приближение родов у суки можно определить по следующим признакам
83.14kb.
Приближение родов
184.54kb.
В. Б. Вехов к вопросу о понятии криминалистического компьютероведения
142.87kb.
Социально-психологический портрет жж-юзера. К вопросу о проблемах интерактивного общения. М., 2006. Меня часто спрашивают: «Костя, почему ты не заведешь дайари на livejournal’е?»
123.95kb.
К вопросу об изменении климата
104.09kb.
К вопросу о синтаксической синонимии
153.26kb.
Лекции вопросу о соотношении научной и житейской психологии. Чем же отличаются житейские психологические знания от научных?
362.44kb.
Исследование по вопросу конфликтности, умению ребят в начале 5-го класса владеть своими эмоциями. Нами использовался «Практикум по конфликтологии»
76.14kb.
По первому вопросу слушали: Еремину Н. М., директора школы
572.79kb.