Главная стр 1 ... стр 2стр 3стр 4стр 5
скачать
Социальный и материальный статус семьи. Мать-одиночка.

ЛЕЛЬКА


Лелькину маму обычно принимали за ее бабушку. Хотя ей было немного за сорок, выглядела она на все шестьдесят: высох­шая, с глубокими морщинами, одетая в старое тряпье. Ее болез­ненно-изможденное лицо казалось испитым, но очень быстро вы­яснилось, что она не только водки, но и вина не пьет.

— У меня от него голова болит. Да и Лелька терпеть не мо­жет, когда выпивают. Не дай Бог кто-нибудь из наших гостей при­несет бутылку — все! Сразу станет ее смертельным врагом. Она у меня вообще суровая. Настоящий цербер.

«Цербер» стоял неподалеку и мрачно перебирал кукол, разложенных на маленьком столике. Худющая, бледная, она все время недовольно хмурилась и по любому поводу начинала пре­рекаться с матерью. Даже ее тощие косички как-то злобно топор­щились в разные стороны.

— Вес у нее как у пятилетней,— вздохнула мать.— А ведь ей уже скоро десять. Уж я каждое утро манную кашу варю, а все без толку. Не в коня корм.

— Доктор говорил, что мне парную телятину надо давать и фрукты,— неожиданно вмешалась в разговор Лелька.— А ты меня этой дурацкой кашей пичкаешь. И макаронами без сыра.

— Доктора свои диеты на миллионеров рассчитывают, и ты это прекрасно знаешь,— устало огрызнулась мать.— Откуда у меня деньги на такие деликатесы? Я воровать не научилась. И так на двух работах, больная, хоть сейчас вторую группу по­лучай...

Девочка еще сильнее насупилась и пробубнила себе под нос:

— А ты научись.

Но от громких реплик воздержалась.

Мы стали заниматься с Лелькой, и давалось это, надо сказать, с трудом. Она вечно была чем-то недовольна, страшно зави­довала другим детям, замечала, какая у кого кукла, какой рюкзак, какая одежка. И тут же, не смущаясь присутствием посторонних, предъявляла претензии своей матери.

Ситуация усугублялась еще и тем, что Лелька училась в так называемой «престижной школе», куда многих детей привозили на машинах, и эти дети, естественно, обладали всем тем, о чем тщетно мечтала Лелька. А ее мать, работая в той же школе вос­питателем группы продленного дня и уборщицей в детском саду, еле сводила концы с концами. Рассчитывать ей было не на кого: мужа за беспробудное пьянство пришлось выгнать, родственни­ков не было, а девочка родилась болезненной, и с тех пор, как ле­карства подскочили в цене, денег хронически не хватало. А глав­ное, не было никакой перспективы, никакой надежды на просвет.

Лельку это страшно травмировало, и она постоянно кон­фликтовала со своими «упакованными» одноклассниками. А по­скольку несмотря на тщедушное телосложение, отваги ей было не занимать, она слыла грозой класса и от нее плакали даже мальчишки.

— Я попробовала посоветоваться со школьным психоло­гом,— пожаловалась мать.— Так он мне знаете, что выдал? Нужно, говорит, отучать ребенка от зависти. Какое ей дело, гово­рит, до того, кто как одет, кто что ест, у кого какая машина? У бо­гатых, говорит, одни радости, у бедных — другие. Каждому свое. Она же ходит, дышит, живет — вот пусть и радуется! И знаете, я слушала этого молодого человека, а сама грешным делом думала: «Боже мой! До чего мы дожили! «Каждому свое»... Да это же надпись на воротах концлагеря!»

Не найдя понимания в школе, мать обратилась к нам. Мы осторожно посоветовали ей поискать более прибыльную работу.

— Да в том-то и вся загвоздка! Если я уйду из школы, Лельку тут же выгонят в три шеи. С ней ведь одна морока. А от меня учителям тоже никакой пользы: ни дорогих подарков, ни ценных услуг. Кто ее будет терпеть, если я уйду? А школа хоро­шая, в нашем микрорайоне таких больше нет. Если уж я ей ниче­го другого не могу дать, то дам хоть нормальное образование.

Ситуация была какая-то тупиковая. Мы, конечно, постара­лись, насколько могли, укротить Лельку (и кое-что нам удалось), но на душе было пакостно. На наших глазах оживал тот мир, ко­торый еще недавно казался далеким, невозвратным прошлым — мир героев Короленко... Пока, правда, у сегодняшних «детей подземелья» есть квартира и даже возможность бесплатно учиться и получать элементарную медицинскую помощь (неэлементарная уже под большим вопросом). Но это пока... Грядущая «социаль­но-коммунальная» реформа покончит и с этими остатками пре­зренной уравниловки.

А с Лелькой мы встретились через полгода. На дворе стоял октябрь. Уже топили, так что нам было совершенно непонятно, почему она отказывается снять перчатки. Но вскоре поняли. Перчатки были модные, с разноцветными пальчиками, и Лелька то и дело демонстрировала нам свои растопыренные руки.

— Ой, какая красота! — принялись мы восхищаться ее об­новкой.— Это мама, наверно, тебе купила, да?

Лелька замялась и почему-то вдруг помрачнела. За нее ответила мать:

— Да что вы! Мы теперь почти ничего не покупаем. А жи­вем как у Христа за пазухой! Мы с Лелькой наконец-то и отъе­лись, и оделись, и обулись — спасибо моей подруге! У нас рядом лом построили для богатых. Так она, подружка моя, уборщицей меня туда устроила. По совместительству — я школу не бросаю! У них, в этом доме, мусоропровод как супермаркет! Чего там только нет! Представляете, иногда даже почти нетронутые банки с икрой выбрасывают! А фруктов — навалом! Лелька, умница, мне все лето помогала. Я ведь тогда вас послушалась — помни­те, вы мне насчет прибыльной работы сказали? И стала искать. А тут такой случай подвернулся. Повезло, правда? Вот мы и при­шли похвастаться и вас поблагодарить.

И она выложила на стол два персика, похожие на восковые муляжи.

Родитeльские проблемы и их влияние на ребенка.

РИТА


Одиннадцатилетняя Рита очень любила свою младшую сес­тру Катю, которой было чуть больше трех. Любовь старшего ребенка к младшему часто, гораздо чаще, чем думают многие взрос­лые, бывает окрашена ревностью. Но в Ритином отношении к сестре ревности не было и в помине.

Жили девочки с мамой и с бабушкой. Нельзя сказать, что­бы уж очень скудно: мамина зарплата плюс бабушкина пенсия, плюс небольшие, но регулярные алименты. В общем, на скромную жизнь хватало. Правда, летом приходилось торчать в Моск­ве (за исключением двух недель на даче у маминой подруги). Мно­гие вещи Рите тоже доставались от маминой подруги, у которой дочь была на два года старше. А еще они с мамой гораздо реже стали бывать в театре.

Рита как-то спросила, почему. Мама ответила:

— Это нам теперь не по карману

— Жалко,— вздохнула Рита, но близко к сердцу мамин от­вет не приняла.

Она вообще была неприхотливой и совсем не завистливой. У нее был в буквальном смысле слова дружелюбный характер: она любила дружить. В свое время Рита сама настояла на том, чтобы ее отдали в детский сад. Случай почти небывалый! Боль­шинство родителей не знает, как убедить своих детей туда пойти, а тут по собственной инициативе! Про таких, как Рита, принято говорить «золотой характер». Неунывающая, доброжелатель­ная, всегда в окружении подруг, девочка была утешением для ма­мы, у которой не очень-то сложилась личная судьба.

Поэтому, когда учительница сообщила матери по телефону, что Риту «застукали» на воровстве, Нина Сергеевна обвинила учительницу в клевете и бросила трубку. Потом взяла себя в руки и все же пошла в школу объясняться. Доказательства были нео­провержимыми: вошедшая в раздевалку уборщица увидела, как Рита шарит по карманам. Сумма, которую у нее обнаружили, сви­детельствовала о том, что Рита успела ревизовать не один карман.

— У меня у самой в голове не укладывается...— растерян­но проговорила учительница.— Такая хорошая девочка... и семья у вас интеллигентная... Я, конечно, все сделаю, чтобы эту исто­рию замять, но вы уж со своей стороны тоже постарайтесь... Главное надо понять, зачем... Она что, голодная? Нет же, правда?

— Нет,— только и могла повторить Нина Сергеевна и на ватных ногах поплелась домой.

Дома, естественно, разразился скандал. На все расспро­сы, угрозы, увещевания Рита ответила несвойственным ей уп­рямым молчанием. Но больше всего Нину Сергеевну поразило выражение ее лица. Это был не стыд, не раскаяние и совсем уж не страх наказания. Скорее, в лице Риты сквозила тайная гор­дость за свое мужество. Как у партизана на допросе в старых со­ветских фильмах.

— Вот что значит расти без отца! — причитала бабушка.— Говорила тебе, не разводись! Ну, загулял, с кем не бывает? Поду­маешь, велика важность! Детям отец нужен. Отец! Срочно звони ему, пусть разберется со своей дочерью. А то очень хорошо устро­ился: деньги дает и до свидания!

Но и отцу не удалось добиться от Риты ответа. Бабушка от огорчения уехала погостить к родственникам, а мать объявила Рите бойкот. Так что общалась с ней только ни о чем не ведающая маленькая Катька.

Тайна раскрылась неожиданно. Вскоре после случившегося Нина Сергеевна, войдя в квартиру, услышала голос Риты, кото­рая в последние дни не ходила в школу и оставалась дома вдвоем с младшей сестрой.

— Не бойся, Катюха! Не будет у тебя рахита! Я уже на це­лый год накопила... и еще накоплю!

Заинтригованная мама на цыпочках приблизилась к двери и оглянула в щелку. На диване в обнимку сидели ее дочери, и стар­шая делилась с младшей своими планами. Она говорила взволнованно, даже вдохновенно, и в ее монологе звучали какие-то совсем недетские слова: «акции», «проценты», «инфляция». И по­чему-то «рахит», «рахит», «рахит»...

У Нины Сергеевны голова пошла кругом. Что она мелет?

Что за бред? А может... Рита действительно заболела? Бедняжка, наверное, так переживала эту историю с воровством...

Нина Сергеевна уже готова была обнаружить свое присутствие и схватилась за дверную ручку, но тут до нее долетела фраза: «Плевать нам на безработицу».

И все вмиг встало на свои места.

Нина Сергеевна вспомнила, что в последние три месяца у них дома постоянно муссировалась тема ее возможного увольнения. Химический завод, на котором она больше десяти лет прора­ботала старшим инженером, собирались закрывать, и, конечно же, она очень боялась остаться на улице. Кому сейчас нужна женщина с двумя детьми, да еще специалист по тонким полимерам? А бабушка, у которой, как у многих людей, переживших войну, еда была «пунктиком», впадала от этих разговоров в панику и твердила, что если ребенок в раннем детстве не получает полноценного питания, у него обязательно будет рахит. И приводила в пример своих знакомых, фигура которых была изуродована блокадным детством (бабушка была родом из Ленинграда). А одной по­друге кривые ноги помешали выйти замуж!

Слушая эти «страсти-мордасти», Рита представляла себе маленькую сестренку Катю с огромной головой, раздувшимся животом и тонкими скрюченными ножками. Этот образ теперь то и дело возникал в ее воображении. И старшая сестра решила дей­ствовать! А то взрослые только боятся да причитают...

Нина Сергеевна содрогнулась, вспомнив разговоры, кото­рые они постоянно вели в присутствии детей. И о том, что нет ни­каких перспектив на будущее, и о том, каким непростительным легкомыслием было в сегодняшней жизни рожать Катьку, и о том, что без денег ты теперь вообще не человек и неоткуда ждать по­мощи... Короче, все сводилось к тому, что жить страшно и «от су­деб защиты нет».

А еще вспомнила Нина Сергеевна, как Рита месяца два то­му назад с гордостью сообщила, что подружилась с девочкой из богатой семьи. Она ходила к этой девочке в гости чуть ли не каж­дый вечер и, возвращаясь домой, отказывалась ужинать.

Говорила:

— На мне можно сэкономить. Я у Лены наелась до отвала. На сутки хватит, так что могу и не завтракать. Банан тоже отдай­те Катьке. Она у нас растущий организм.

Бабушка еще смеялась:

— Ох, и обезьяна растет! Все за взрослыми повторяет. Но Нине Сергеевне, которая сейчас все это вспоминала,

было не до смеха.

«Может, она у Лены не только ела, но и...?»

… Домашнее следствие подтвердило самые худшие пред­положения. Да, Рита воровала и в школе, и у Лены, и у других девочек.

Выяснилось, что она, наслушавшись разговоров о скорой ма­миной безработице, начала оценивать подруг в основном по крите­рию состоятельности и с «несостоятельными» больше не общалась.

Самое страшное, что даже когда стало известно все и за шкафом был обнаружен тайник с весьма значительными денеж­ными «инвестициями» и несколькими золотыми безделушками, у девочки не было и тени раскаяния. Огорчало ее лишь то, что от нее отвернулась мама, но Рита и это склонна была рассматривать как неизбежную жертву во имя семьи.

Сейчас в самых разных контекстах слышишь, что семья должна наконец стать в нашем обществе не просто ценностью (это неоспоримо!), а ценностью номер один. Некоторые умники даже договорились до того, что семья и будет нашей новой наци­ональной идеей. Дескать, нечего искать «свой особый путь», на­до поставить семейное благополучие во главу угла — и порядок.

Вот одиннадцатилетняя Рита и поставила. В результате ок­ружающие люди, в том числе и близкие друзья, утратили для этой девочки самостоятельную ценность, стали объектами, которые можно использовать в своих интересах. И это гораздо опаснее, чем откровенное ницшеанство, ибо Рита старалась не ради себя, а ради общества — установка вполне традиционная для русской культуры. Только общество свелось к членам ее семьи. А все остальные оказались вне.


Последствия раннего полового просвещения в условиях школы. Влияние сверстников.

ЛИЗА


Родители Лизы были совершенно ошарашены, когда выяс­нилось, что их дочь уже две недели не посещает школу. Ведь она каждое утро собирала рюкзак и уходила, появляясь, как и поло­жено, после шестого или седьмого урока. Правда, делала ли она уроки, родители не проверяли. За семь школьных лет они при­выкли не контролировать Лизу. Училась она блестяще и времени на домашние задания почти не тратила.

Звонок учительницы раздался днем, когда Лизы не было до­ма, и отец с матерью долго спорили, кто будет объясняться с до­черью. Оба они настолько ей доверяли (и до сих пор она это дове­рие оправдывала), что ни тот, ни другой не знали, как теперь к ней подступиться. В конце концов решили поговорить вместо.

Разговор получился недолгим. Лиза не лгала, не отпира­юсь, но на вопрос «почему?» ответить не захотела. Сказала только, что в школу она вообще больше не пойдет. А экзамены за седьмой класс сдаст экстерном. В восьмой, впрочем, тоже не пой­дет. Еще сказала, что она даже рада, что родители знают правду, а то ей ужасно надоело по полдня скитаться по улицам.

Естественно, в школу пришлось пойти Лизиной маме. Педагоги были потрясены, когда узнали, что Лиза вовсе не болела, а две недели прогуливала. Одна из лучших учениц! Никогда никаких проблем, и вдруг...

— Да... Сейчас такое время, что от кого угодно можно ожидать чего угодно,— горестно вздохнула находившаяся в учительской преподавательница биологии.— Почитайте газеты! Сплошь и рядом дом дети из культурных семей становятся наркоманами, ворами, проститутками. Интересно еще узнать, что ваша Лиза делала, когда вы думали, что она сидит на уроках.

Однако бурное обсуждение в учительской не привело ни к каким конкретным результатам. Для матери так и осталось загадкой, что отвратило ее дочь от школы: оценки хорошие, отношения с учителями нормальные, в классе, как утверждали педагоги, ее никто не обижал. Неужели биологичка права, и Лиза пошла по кривой дорожке?

С этими печальными мыслями мать спускалась по школь­ной лестнице и уже у выхода столкнулась с Оксаной, Лизиной соседкой по парте.

— Лиза скоро придет? — спросила Оксана.

— Не знаю. Пока что она вообще не хочет ходить в школу... Послушай, может, Лизу кто-то обидел? Вы все-таки рядом сидите. Может, ты что-то заметила?

Оксана помотала головой, но при этом густо покраснела.

— Ну что ж,— печально улыбнулась Лизина мать.— Никто ничего не знает, виноватых нет. Только вот что делать, непонятно.

... Оксана догнала ее на троллейбусной остановке. Вид у девочки был встрепанный и смущенный.

— Я знаю, что случилось. Только вы, пожалуйста, меня не выдавайте. А то скажут «стукачка»...

Далее последовал сбивчивый рассказ, из которого мать по­степенно уяснила, что в школе был проведен экспериментальный урок по сексологии. Двенадцатилетних детей просветили насчет устройства и функций половых органов, рассказали, что такое эрогенные зоны и «безопасный секс», а в конце урока показали презерватив.

Лизина мать вспомнила, как совсем недавно к ее дочери пришли на день рождения три одноклассницы, и весь вечер они с восторгом играли в жмурки. А еще вспомнила, как Лиза до сих пор засыпает с плюшевым мишкой...

— Ой, стыдно так было! Ужас! — говорила Оксана,— дев­чонки вообще не знали, куда деваться. А Гребешкова — она с пя­того класса за мальчишками бегает — подговорила Конякина на­рисовать... ну, это... что у женщин... у нас на доске картина висела... А внизу Конякин подписал Лизину фамилию и по рядам пустил.

Лизина мама вернулась в школу.

Оказалось, что урок «полового воспитания» проводила та самая преподавательница биологии, которая полчаса назад раз­глагольствовала о криминализации подростков из культурной среды.

— Как вы могли?! Какое вы имели право обсуждать с деть­ми интимнейшие и к тому же совсем недетские проблемы? — за­дыхаясь, спрашивала ее Лизина мать.— Кто вам позволил?

— Вы, пожалуйста, на меня не кричите, иначе вам придет­ся покинуть помещение,— невозмутимо ответила учительни­ца.— Мы получили санкцию окружного департамента образова­ния. Нам дали программу, ее писали вполне компетентные люди... И потом, скажите на милость, что тут такого? Половые органы — это так же естественно, как голова, нога, ладонь! Вы же не сты­дитесь своей ладони?!

И она поднесла к самому лицу Лизиной мамы растопырен­ную пятерню.

Однако мама тоже оказалась не робкого десятка, и хотя муж советовал ей не связываться, она подняла в школе шум. Оказалось, что родители понятия не имели о новом школьном предмете, поскольку дети стеснялись об этом рассказывать дома. А еще оказалось, что школа, введя такой предмет без согласия родителей, грубо нарушила их права... Короче, смелый экспери­мент пришлось прекратить.

Но Лиза в школу так и не вернулась.

Она даже не сразу перешла в другую, потому что всю весну пребывала в состоянии тяжелой депрессии: перестала улыбаться, не выходила из дома, часами могла сидеть на диване, уставившись в одну точку. А когда мать пыталась ее растормошить, вдруг горе­стно восклицала, неизвестно к кому обращаясь:

— Зачем вам, взрослым, нужно было все разрушить?!

И только через год, случайно найдя Лизин дневник, мать поняла весь драматизм этого восклицания и запоздало ужасну­лась.

Оказывается, Лиза была тайно влюблена в своего одно­классника.

«Он тоже смотрел и смеялся... Ненавижу себя за трусость, за то, что тогда не решилась и до сих пор живу с этим»,— было написано в дневнике.


Раннее половое просвещение в семье и влияние СМИ

МАША И ЛЕША

Популярные некогда разговоры о детской акселерации в по­следнее время утихли. Медики даже наблюдают сейчас обратное явление. По-научному оно называется «децелерация», то есть за­медленное психофизическое развитие. Во всяком случае Машу никак нельзя было назвать акселерантом. Она даже и для своего-то возраста была не очень развита. Но при этом ее информирован­ность в вопросах пола выходила далеко за возрастные рамки.

Причем нельзя сказать, что она родилась с этим интересом. Родители немало потрудились над тем, чтобы его сформировать. Ребенок должен знать правду, считали они. Пусть он лучше узна­ет от нас, чем в подворотне. Это мы росли зажатыми, закомплек­сованными, до всего своим умом доходили.

Поэтому когда пятилетняя Маша спросила, как и положе­но в ее возрасте, откуда берутся дети, родители не ограничились кратким ответом «у мамы из животика», а достали с полки кра­сочно иллюстрированную «Детскую сексуальную энциклопе­дию». Т. 1 (от 4 до 6 лет).

— Мама, что такое презерватив? — спросила девочка год спустя, увидев рекламу «безопасного секса» по телевизору.

«Совки» обычно в такой ситуации теряются и мычат что-то невразумительное. Но Машины родители были люди современ­ные и объяснили все как есть. А когда через неделю выяснилось, что Маша все же недопоняла, какую часть тела вышеупомянутое изделие призвано обувать, папа провел еще одну политбеседу. Хотя от показа воздержался: видно, помешало ханжеское воспи­тание.

Потом Маша посмотрела передачу про лесбиянок. Потом принесла из школы подростковый журнал «Cool» (что значит «Крутой»). Маму, правда, шокировали некоторые фотографии и советы девочкам, как нащупать у себя некую эрогенную точку «Г», но она не стала вмешиваться. Мало ли что в ее время счита­лось неприличным? Сейчас другое время и другие нормы. (В том же журнале был и такой заголовок: «Неужели ты в тринадцать лет все еще девственница?»)

Мама с папой занимались и самообразованием. К счастью, новая жизнь предоставляла для этого массу возможностей. Газе­ты, журналы, а также видеофильмы, которые эти газеты и журна­лы советовали посмотреть вместе на ночь. Чтобы взбодриться. Машиным родителям, правда, взбадриваться было еще необяза­тельно, но они как-то втянулись. Да и сексуальную культуру надо было повышать. Сколько можно жить дикарями? Маша тем вре­менем перешла во второй класс.

Училась она вяло, на тройки. Читать не заставишь. Впро­чем, и не особенно заставляли. Чтение ей заменяли сериалы. Ма­ша смотрела сразу несколько, знала всех героев по именам и ни­когда не путала, кто кого любил и кто кого убил. Родителей это немного огорчало, ведь они были интеллигентные люди, но отец говорил, что мир изменился, а значит, изменились и способы пе­редачи информации. А мать успокаивала себя тем, что ребенок усвоит из этих сериалов современные и в то же время правильные модели поведения. Да, конечно, там мелькают и другие примеры: проститутки, сексуальные маньяки, наркоманы, воры и убийцы. Но дети ведь все понимают и выбирают для подражания то, что подходит именно им! Не нужно ничего навязывать, ребенок луч­ше нас знает, что ему близко.

Из предложенного многообразия восьмилетняя Маша вы­брала то, что раньше называлось «французской любовью», а те­перь именуется более прозаично — «оральный секс».

Дело было на даче, куда Маша приехала погостить к свое­му десятилетнему кузену Леше. С ним и попробовала. Ночь была прохладной, и Машина тетя потихоньку, боясь разбудить детей, зашла в комнату, чтобы укрыть их вторым одеялом. Дети своеоб­разно бодрствовали. Ими отрабатывалась одна из возможных мо­делей поведения.

Несмотря на то, что Машина и Лешина мамы были родные сестры, вторая оказалась куда консервативнее первой. Малолет­них любовников отстегали ремнем. Леша ревел в три ручья и об­винял в своем грехопадении «противную Машку», которая давно приставала к нему «со всякими глупостями». А «противная Маш­ка» была искренне возмущена жестоким наказанием.

— Ты не имеешь права! — кричала она тетке.— Я ничего плохого не делала! Это даже в кино показывают!

И заявила экстренно вызванным на дачу родителям, что больше сюда не приедет.

Впрочем, ее больше и не приглашали.

Пока такие случаи не носят массового характера, а главное, большинство детей, совершая что-то постыдное, чувствуют свою вину. Но работа по «снятию стыда» идет полным ходом. Наше об­щество стараются приучить к тому, что дети и секс — вещи впол­не совместимые. «Если ребенка не насилуют, а просто раздева­ют, мастурбируют или заставляют что-то делать с половыми ор­ганами взрослого, это может вызывать у ребенка не столько страх, сколько приятные эротические ощущения, заставляя еще сильнее полюбить совратителя,— пишет апологет детского сек­са И.С. Кон.— Эротическая игра, мастурбация, прикосновения к половым органам часто воспринимаются ребенком положитель­но... Дайте вашим детям социальную защиту, материальное бла­гополучие и, самое сложное, уважение и любовь, и тогда добычей случайных мужчин-педофилов будут только те дети, которые сами этого захотят (выделено нами.— И.М., Т.Ш.), причем у них будет свобода выбора».

Так что если развращение несовершеннолетних оконча­тельно утвердится в качестве государственной идеологии (а это произойдет, если в школах введут-таки секспросвет), то негодо­вание Маши станет вполне оправданным. А ее тете могут даже грозить «суд, Сибирь, тюрьма».


Вседозволенность

ГОША


Гоша выглядел как матерый рок-певец: на голове красная косынка с черепами, пальцы в тяжелых перстнях (тоже с черепа­ми). Штаны, заботливо разорванные на коленках, украшали гир­лянды стальных булавок. Рубашка с одним рукавом. Голая рука разрисована цветными татуировками, в нагрудном кармане плеер.

Было ему при этом всего 7 лет.

Когда это маленькое пугало входило с мамой в метро, в ва­гоне неизменно возникало замешательство. Люди переводили взгляд с него на прилично одетую и нормально причесанную мо­лодую женщину, потом опять на него и совершенно не понимали, что это за пара. Меньше всего они были похожи на сына и мать.

Посторонние еще больше бы удивились, если б узнали, ка­кова профессия Гошиной мамы. А ее профессия имела прямое от­ношение к детям, к их поведению и развитию: она была детским психологом. Хотя если вспомнить русскую пословицу «Сапожник без сапог», то удивляться не приходится. Особенно если учесть, какие веяния распространились в последние годы в психолого-педагогической среде.

— Гоша не терпит ни малейшего прессинга, понимаете?! Он как бы с первых дней был личностью. Я чувствую, что не имею права оказывать на него давление. Он как бы отдельный, давно сформировавшийся человек. База личности к трем годам форми­руется полностью. Это научный факт, понимаете?!

Но окружающие не понимали. Не понимали, что когда Гоша хамит, им надлежит кротко молчать. А когда он несет ахинею, вмешиваясь в разговор взрослых, они должны умиляться и выра­жать восторг перед его недюжинным умом.

Поэтому Гошу с трудом выносили даже близкие родствен­ники. О нянях и детсадовских воспитательницах и говорить было нечего. В сад Гоша сходил всего один раз и то на полдня. Когда он во время обеда начал лупить ложкой по тарелке с супом и не ре­агировал на замечания воспитательницы, его вывели из-за стола. Такого насилия над личностью Гоша не потерпел. Ну, а мама, ес­тественно, не посмела его принуждать.

После этого Гоша перебывал во множестве кружков и сту­дий. Как правило, больше трех раз он не выдерживал. А его и по­давно не выдерживали. Как только к Гоше предъявлялись требования, даже самые минимальные, его свободолюбивая натура на­чинала бунтовать. «Скучно», «противно», «надоело» — так он обычно объяснял свой негативизм. Хотя на самом деле ему могло быть поначалу очень интересно, но своеволие всегда перевеши­вало любой интерес. В результате «свободно развивающаяся личность» развивалась все хуже и хуже. Однако ученая мама и этому находила объяснения:

— Да, он не вписывается ни в какие рамки! Но они ему и не нужны! А в школу мы Гошу отдавать не будем. Школа только ка­лечит человека, делает из него посредственность. Мы с мужем сами будем Гошу учить. Муж у меня как бы математик, так что он возьмет на себя все точные науки. А я буду заниматься с Гошей языками и литературой.

Как бы домашнее как бы образование длилось недолго. Че­рез пару недель Гоша начал бурно самовыражаться, посылая ро­дителей в задницу. (Сие изысканное выражение он почерпнул из зарубежных мультфильмов.) Родители развели руками и остави­ли его в покое.

— Гоша совершенно не приемлет все эти причинно-следственные связи. У него не европейский склад мышления, понимае­те?! Он как бы стихийный дзен-буддист.

В общем, учеба как-то не пошла, зато стихийный дзен-буддист увлекся тяжелым роком. И, естественно, потребовал атри­буты, соответствующие этому увлечению. Родители внутренне вздрогнули, но ослушаться не посмели и приобрели.

Гоша уже предвкушал, как он целыми днями будет балдеть в наушниках, но тут неожиданно вмешался дедушка.

— Ребенок должен ходить в школу! — заявил он.

А поскольку это был не просто дедушка, а финансист моло­дой семьи, неповиновение грозило снятием с довольствия. Так что пришлось покориться.

Впрочем, школьная эпопея длилась недолго. За год Гоша побывал в четырех учебных заведениях (в трех государственных и одном частном), но всюду его признали неуправляемым. В по­следнем, где Гоша «врубал» на уроках магнитофон на полную ка­тушку, матери прямо было сказано о необходимости обратиться к психиатру.

Возмущению профессионального психолога не было предела:

— Им самим лечиться надо! Они хотят, чтобы дети ходили строем, как в казарме! Яркие, самобытные личности им не нуж­ны. Они же неудобны, понимаете?! Вот таких, как Гоша, и запи­сывают в сумасшедшие.

Она права была лишь в одном: психически больным Гоша исходно не был. Однако в помощи психиатра уже нуждался, ибо любое его столкновение с миром неизменно заканчивалось не­удачей. А это, естественно, усугубляло чувство отверженности. И сколько бы мальчику ни внушали, что он исключительный, а мир плохой и его недостоин, он, конечно же, получал травму за трав­мой. Ведь чем старше становился Гоша, тем больше он нуждался в признании окружающих, не только родителей. Но с такими уродливыми стереотипами поведения на это невозможно было рассчитывать.

Или нет, почему же? Возможно, если только окружающие — дворовые хулиганы. Но Гошины родители от этого вряд ли при­шли бы в восторг...

Историю этого мальчика мы рассказали потому, что она се­годня перестает быть частным случаем. То, что совсем недавно было фрондерством богемной интеллигенции (вполне понятным и даже полезным, поскольку оно хоть чуть-чуть уравновешивало чопорность застойных времен), теперь сделалось «достоянием масс». Поощрение своеволия — одна из главных составляющих сегодняшней идеологии. От скольких родителей мы слышали, что они не могут отнять у ребенка порнографический журнал или вы­ключить телевизор, если там показывают что-то, не предназна­ченное для детских глаз и ушей! Не могут «из принципа», ибо для них главное — чтобы не было запретов!

Одна мама договорилась даже до того, что ее сын обяза­тельно попробует наркотики, она в этом ни капли не сомневает­ся. Ведь запрещать все равно бессмысленно! Ей только хочется надеяться, что он не привыкнет. Впрочем, по ее тону было понят­но, что в случае необходимости она смирится и с этим. А сыну-то ее было неполных пять лет! Он и слова «наркотики» пока не знал, а она уже готовилась принести его в жертву на алтарь сво­боды. Свободы стать наркоманом и рано умереть.

И то, что Гошина мать — психолог, лишь на первый взгляд кажется анекдотичным. Именно психологи наряду с масс-медиа стали проводниками идеи своеволия. «Нужно принять и полюбить себя таким, какой ты есть»,— внушают они на всевозмож­ных тренингах. Вот только окружающие совсем необязательно полюбят тебя таким, со всеми твоими гадостями, со всеми твои­ми психическими шлаками.

И получается, что вроде бы ориентируя человека на свободу, его загоняют в клетку одиночества, в барак изгойства, кото­рый впоследствии нередко становится уже не метафорическим, а реальным бараком, битком набитым уголовниками. Учитывая же популярность установок на «свободное воспитание», барак в не­далеком будущем может расшириться до размеров страны.


Половая ориентация родителей

СЕВА


Отца своего Сева не знал.

Мать считала, что отец ребенку вообще не обязателен. А уж такое ничтожество — и подавно.

— Я ему и отец, и мать,— с некоторым вызовом говорила она знакомым.— А мужики... кому они нужны?! Что они могут? Импотенты они! И духовные, и физические! Зачем детям в семье отрицательные примеры? А главное — какого черта взваливать па себя такую обузу?

У мамы и подруги подобрались бойкие, независимые. В ос­новном незамужние или разведенные. Этакие современные ама­зонки. Они и вправду все умели делать сами: водили машину, чи­нили проводку, зарабатывали ничуть не меньше, а то и больше мужчин.

Мама была очень гостеприимна, и кто-нибудь из ее подруг обязательно у них жил. Квартира была небольшая, двухкомнат­ная, но на Севину комнату никто никогда не посягал. Ему даже нравилось, что у них люди. Если мама задерживалась на работе, тетя Галя или тетя Валя кормили его ужином, болтали с ним, ук­ладывали спать. Словом, он не был обижен вниманием.

Правда, мама отличалась нелегким характером, поэтому пламенная дружба в какой-то момент оборачивалась не менее пламенной ненавистью и слезами очередных тети Гали и тети Ва­ли. Они яростно швыряли вещи в чемодан и, хлопнув дверью, ис­чезали навсегда. Но вскоре в доме поселялась другая тетя: мама очень ценила женскую дружбу.

Такая смена лиц продолжалась, пока мама не повстречала тетю Женю. Мама в ней души не чаяла. Как-то раз она долго ис­кала и наконец нашла одну старую пластинку.

Мужской голос пел:

«Почему ты мне не встретилась,

Юная, нежная,

В те года мои далекие,

В те года вешние?..»

— Почему? — воскликнула мама, обращаясь к тете Жене, и в ее голосе звучали слезы.

«Бедная мама,— подумал Сева.— Наверное, у нее раньше не было настоящих друзей».

Мама и тетя Женя были неразлучны, ведь они и работали вместе.

Однажды Сева — было ему тогда одиннадцать лет — вер­нувшись из школы, делал уроки. В доме больше никого не было. Вдруг раздался телефонный звонок.

— Севка! Включи третью программу! Быстро! — скоман­довал приятель.

Сева бросился к телевизору. На экране были мама и тетя Женя. А еще красивый молодой ведущий.

Севе было ужасно обидно, что он включил не с самого на­чала и из-за этого не очень хорошо понимал, о чем они говорят. Мама заметно волновалась, а тетя Женя, наоборот, говорила с такой спокойной улыбкой, как будто не выступала по телевизору, а просто так беседовала со знакомым.

— И у вас никогда не возникало потребности в мужчине? — спрашивал ведущий.

Мама только отрицательно помотала головой, а тетя Женя с готовностью ответила:

— Видите ли, я долго не осознавала своей сущности... Бы­ла в плену у дурацких предрассудков. И в то время мне казалось, что да, я должна, как все женщины, стремиться к замужеству, искать своего героя, свою половинку. А потом я случайно попала в женский клуб «Сафо», и там мне все объяснили. Оказывается, у меня просто другая ориентация, другие склонности. Только и всего!

И тетя Женя взяла маму за руку.

— А как на ваши отношения реагируют окружающие? — спросил ведущий.

— Нас это не волнует,— угрюмо ответила мама. А тетя Женя добавила:

— Да это вообще все условности, вопрос чисто вкусовой! Вот вы, например,— и она посмотрела на ведущего,— любите яблоки. Но вам же не придет в голову осуждать того, кто любит груши. Или, скажем, бананы. Так и здесь!

— Блестящий ответ! — похвалил ведущий.— Я счастлив познакомиться с такими умными людьми!

Потом была рекламная пауза, а после нее ведущий спро­сил, обращаясь к маме:

— У вас, кажется, есть сын?

— Да! — ответила за нее тетя Женя.— Это наш общий сын.

— Вот как? — усмехнулся ведущий.— Неужели наука до­стигла таких вершин?

— Вы прекрасно понимаете, о чем я говорю! — немного обиделась тетя Женя.

А мама сказала:

— Какая чудовищная несправедливость, что я не могу пока что по нашим законам создать сыну полноценную семью. У него официально должны быть две матери. Мало ли, что со мной мо­жет случиться?

Но тут ведущий ее перебил и сказал, что эфирное время кончается.

После этой передачи был сериал. Сева вообще-то сериалов не смотрел, однако в тот раз еще долго сидел перед экраном, пы­таясь собраться с мыслями. Он мало что понял из телебеседы. А главное, он не понял, почему мама и тетя Женя не предупредили его, что их будут показывать по телевизору. Можно подумать, что такое каждый день случается!

Но спросить их об этом Севе так и не удалось, потому что взрослые в тот вечер припозднились, и Сева лег, не дождавшись их прихода. А утром ушел в школу, когда они еще спали...

— Слушай, а как твоя мамаша с подружкой трахаются? — громко, на весь класс поинтересовался отпетый хулиган Витька.

Сева даже не сразу сообразил, что вопрос адресован ему.

— Не приставай к человеку! — заступилась за него сердо­больная Вера.— Ему и так тяжело. Сев, не обращай внимания.

— Да я просто хочу знать,— не унимался хулиган,— кто из них за бабу, а кто за мужика. Сев, они что, пластиковый... исполь­зуют?

Класс грохнул.

Не помня себя, Сева выбежал на улицу...

Его искали долго и обнаружили через несколько месяцев в другом городе. Расстаться с беспризорной жизнью он был готов, но домой вернуться не пожелал. Пришлось определить его в ин­тернат.


Взаимоотношения родителей. Родительские роли.

КОСТЯ


Дети очень рано научаются на провокационный вопрос «Кого ты больше любишь?»— дипломатично отвечать: «Одина­ково». Но на бумаге они лукавить не умеют и когда изображают семью, часто обнаруживают свои истинные предпочтения.

Костя же, когда был маленький, вполне искренне мог ска­зать, что он любит родителей. Любит одинаково сильно и в то же время по-разному, потому что они сами очень разные, его папа и мама. Папа у него мысленно ассоциировался с образом богатыря, потому что так назывался магазин, где ему покупали одежду и обувь — в обычном не было таких больших размеров. И как по­лагается настоящему богатырю, он был немного медлительным и немногословным.

— Серега — это скала,— говорили папины друзья.

— Ты за ним как за каменной стеной,— говорили мамины подруги.

Однажды Костя с папой были в музее и увидели здоровен­ный гипсовый след снежного человека. Костя посмотрел на папи­ны ботинки 47-го размера и подумал: «Может, мой папа тоже снежный человек? Снежная скала...»

Во дворе Костю никогда не обижали, хотя он рано стал гу­лять один. Кто же решится тронуть мальчика, у которого такой сильный папа?

А еще папа ездил в геологические экспедиции на Тянь-Шань и привозил оттуда разные породы камней. Их было так много в квартире — на стеллажах с книгами, на шкафах, на пись­менном столе... Можно было выстроить целую каменную стену!

Папа обещал, когда Костя немного подрастет, взять его в «поле» (так почему-то было принято называть летние экспеди­ции, хотя ездили в горы). Костя был уверен, что он тоже станет геологом и они с папой будут вместе искать ценные породы.

За «каменной стеной» жила маленькая мама. Ее присутст­вие в доме всегда было связано с множеством одновременных звуков. В ванной лилась вода, на кухне бубнило радио и булькал суп, из комнаты доносился стук пишущей машинки. И по всей квартире, как ветер, гулял мамин девчоночий голос. Он отвечал телефону, звал к столу, рассказывал папе про новый (потрясаю­щий!) спектакль. (Мама была театроведом и посещала все пре­мьеры, это называлось «отсматривать».)

Не было слышно только звука маминых шагов. Она как будто и вовсе не перемещалась, а посылала включать воду, печа­тать на машинке и даже говорить по телефону своих бестелесных двойников. Мама была очень шустрая. Когда из магазинов исчез­ли продукты, они с Костей занимали сразу несколько очередей и ухитрялись наполнить хозяйственную сумку «дефицитом». Вооб­ще мама умела к разным бытовым трудностям относиться «с ве­сельем и отвагой». И преодолевать их играючи, превращая дело в забавное приключение. Ее называли легким человеком, а их с папой — идеальной парой.

Костя знал, что ему повезло с родителями, и чувствовал се­бя счастливым...

Первую брешь в «каменной стене» пробило лето 1992 года.

— Все, с полем придется завязывать. У Ельцина нет денег на геологию,— угрюмо сообщил папа, вернувшись однажды с работы.

Все лето он не находил себе места, тщетно пытаясь обрес­ти его то в библиотеке, то на рыбалке. Помимо всего прочего се­мья лишилась довольно приличной суммы, которую папа получал за летнюю работу в особо трудных условиях. И это его тоже рас­страивало, ведь он привык быть кормильцем семьи.

Денег между тем перестало хватать даже на скромную жизнь.

— Серега, ты бы подумал о каком-нибудь заработке,— сказала, не выдержав, мама.— А то при всем моем философском отношении я прямо не знаю, на что мы будем жить. Не на мои же театральные рецензии!

Папа не задумался, нет! Он, как и полагалось богатырю, закручинился. Но искать приработок почему-то не побежал. Су­етливость ведь не богатырская черта.

Очередей теперь не было и в помине, но мама часто повто­ряла, что походы в магазин стали ей ненавистны. («Противно считать, сто или сто пятьдесят грамм я могу себе позволить!».

Ее интонации, когда она обращалась к папе, делались все более и более раздраженными. Перестав чувствовать защиту, ма­ма одновременно и перестала быть похожей на девочку. Новые спектакли уже не обсуждались, зато постоянно велись разговоры о друзьях и знакомых, которым удалось «перестроиться» и «впи­саться». Мама особо подчеркивала в подобных разговорах досто­инства «настоящих, ответственных за семью мужчин».

В ответ папа только мрачнел.

А один раз не выдержал и перебил ее на полуслове:

— Ну, и выходила бы замуж за «настоящего»! А мама в запальчивости закричала:

— Да уж конечно! И не думала бы сейчас, как выкроить на кусок сыра! Ребенка бы пожалел!

Мама расплакалась и опять стала похожа на девочку. На обиженную девочку.

А ребенку — к тому времени ученику третьего класса — было в эту минуту больше всего на свете жалко родителей. Но не одинаково. Папу было жальче. Девятилетний мужчина нутром ощутил унижение сорокалетнего.

Дальше пошло-поехало. Папе в его институте платили ко­пейки, да и то нерегулярно. Мама крутилась, как белка в колесе, подрабатывая, где только можно, но когда предлагала заняться тем же самым отцу, выяснялось, что все очень сложно. Он не мог стать ни маклером, ни агентом турбюро. А однажды, когда она в отчаянии сказала: «Если ты ничего не можешь, иди расклеивать объявле­ния», он так оскорбился, что не разговаривал с ней целую неделю.

При этом папа вовсе не был лентяем! Даже наоборот, буду­чи геологом, он старался как можно больше ответственности брать на себя. И не один год ездил в экспедицию начальником. Да и научной работой мог заниматься день и ночь. Однако выбро­шенный в чужую для него жизнь, он задыхался. И обвинять его в этом было жестоко.

Но жестоко было и оставлять Костю, который вступил в это время в полосу бурного роста, без полноценного питания и ботинок по размеру. Мама поняла, что рассчитывать можно только на себя. За три года она перепробовала множество самых разных работ: преподавала в частной гимназии, готовила в театральные вузы, пыталась устроить артсалон, возила иностранцев на экс­курсии и в конце концов организовала турфирму.

С деньгами теперь все было в порядке. А вот с мужем... Она старалась не подчеркивать свою успешность, не попрекать его. Но как-то само собой выходило, что поводов для попреков стано­вилось все больше и больше. То, вернувшись из командировки, она заставала дома полный разгром, то муж загуливал с друзьями и приходил «на бровях», то забывал купить картошку, то не во­время шутил или был, наоборот, мрачен, когда ей хотелось посмеяться...

А самым, пожалуй, обидным было то, что муж ей не сочувствовал. Раньше, даже когда она расстраивалась по пустякам, он всегда ее утешал. А теперь делал вид, что не замечает, или даже раздражался. Взвалив на себя неженскую ношу, она перестала быть для него слабым полом, перестала быть женщиной.

И еще она с ужасом замечала, что сын подражает в этом от­цу. Став подростком, Костя помогал ей гораздо меньше, чем ког­да был маленьким. Заболев, она могла целый день пролежать в кровати, а сын заглядывал к ней в комнату только с вопросом, что ему съесть на обед. И вообще он стал каким-то инфантильным, безалаберным, даже постель свою убирать не желал. Сначала она списывала такую распущенность на переходный возраст, но время шло, а картина в лучшую сторону не менялась.

Утратив поддержку мужа, мама какое-то время тешила се­бя надеждой обрести ее в сыне. Но теперь все отчетливей пони­мала, что этому не суждено сбыться. Напряженная работа не поз­воляла ей слишком часто предаваться унынию, но порой ее охва­тывала нестерпимая тоска. Окружающим она казалась очень благополучной женщиной (в ее кругу мало кто смог так устроить­ся). И только она знала, что вместе с «каменной стеной» рухнуло все: любовь, семья, нормальное воспитание сына...

Подобные истории часто заканчиваются разводом, но мы на­меренно не обозначаем концовку, потому что она, на наш взгляд, непринципиальна. Гораздо важнее то, что у этого мальчика и у многих-многих других мальчиков было отнято счастье жить в нор­мальной семье, где роли не перепутаны, где все на своих местах.

Вы скажете: «Кто его заставляет копировать поведение отца? Может быть, он повзрослеет и поймет, что это вовсе не образец для подражания!»

Да, но что в этом хорошего? Ведь тогда Костя вынужден бу­дет откреститься от самого близкого, любимого и в общем-то очень достойного человека. Человека, который все детство был для него идеалом.

Если же он будет по-прежнему подражать отцу, то беспо­мощность, которая того охватила в результате жизненного слома, станет у Кости неотъемлемой чертой характера и сама уже спро­воцирует жизненный слом. Его будущим жене и детям не позави­дуешь. Равно как и государству, населенному такими гражданами. Сколько их будет, сказать нелегко, но когда видишь в метро и на вокзалах множество женщин-«челноков», груженых, как ломо­вые лошади, понимаешь, что настоящих мужчин в следующем по­колении будет катастрофический недобор.



И не надо сравнивать с войной: дескать, тогда женщины то­же тянули лямку и за себя, и за мужиков. Мужики воевали, а зна­чит, были сверхположительным, героическим примером для сво­их сыновей. Примером отца, который отвечает не только за свою семью, но и за целую огромную страну.


1 Уильям Шекспир. Сонет 84. Перевод С. Маршака.


скачать

<< предыдущая  
Смотрите также:
Учебное пособие для студентов непсихологических специальностей Челябинск Издательский центр юургу 2010
1830.48kb.
Учебно-методический комплекс Челябинск Издательский центр юургу 2010 ббк х62. я 7 П912
465.63kb.
Учебно-методический комплекс Челябинск Издательский центр юургу 2010 ббк х62. я7 К893
605.38kb.
Учебное пособие Челябинск 2014
923.8kb.
Учебное пособие для студентов (специалистов) всех форм обучения специальностей: 130501 «Проектирование, сооружение и эксплуатация газопроводов и газонефтехранилищ»
54.03kb.
Учебное пособие для студентов экономических специальностей псков Издательство ппи 2006 (091)(07) ббк 20
331.71kb.
Учебное пособие Челябинск 2008
2737.49kb.
Учебное пособие. М.: Издательско-книготорговый центр
2841.09kb.
Учебное пособие для вузов / Под ред. Ю. Ф. Симионова. М.: Икц «МарТ», Ростов-н/Д: Издательский центр «МарТ», 2003. 384 с
90.36kb.
Теория доказывания в юридическом процессе
2539.17kb.
Учебное пособие для студентов заочной формы обучения специальностей: 260200, 060500, 060800, 170400. М.: Мгул, 2003. 56 с
532.71kb.
Учебное пособие москва 2010 Учебно-методическое пособие подготовлено сотрудниками кафедры пропедевтики детских болезней
529.93kb.